По ту сторону сознания. Нейронаучный подход в психотерапии - Андрей Владимирович Курпатов

Американский психиатр Брюс Перри, который работал старшим научным сотрудником Академии детских травм в Хьюстоне, занимающейся реабилитацией детей, которые подверглись различным формам насилия. В числе прочих пациентов Б. Перри также встречались малыши, которые по тем или иным причинам были лишены социального общения в самые ранние периоды своей жизни.

В его исследовании первое, что бросается в глаза, – это разница в объёме мозга. Слева на изображении (см. рис. 69)[210] вы видите мозг обычного ребёнка трёх лет. Справа – тоже «здорового» вроде бы ребёнка, но с одним отличием – он был практически полностью лишён социальных контактов и родительской опеки.

Рис. 69. Компьютерная томография мозга двух трёхлетних детей: слева – мозг ребёнка, который воспитывался в обычной социальной среде, справа – ребёнка, который имел минимальное количество социальных контактов

Этот мозг не только сильно меньше в размерах, что само по себе катастрофа, но плюсом к этому отмечаются расширенные желудочки мозга и отчётливо видны признаки атрофии коры головного мозга. В неврологии, как известно, действует принцип – «Используй или потеряешь!» Это значит, что если какие-то нейроны мозга оказываются не задействованы, они буквально гибнут.

Так что в другом исследовании, которое Брюс Перри провёл вместе с доктором Ронни Поллардом, сравнивались показатели роста, веса и лобно-затылочной окружности 112 таких детей до того, как они попали в приёмные семьи, и спустя год жизни в этих семьях (рис. 70)[211].

На этом графике хорошо видно, что чем раньше ребёнок перестаёт испытывать состояние социальной депривации, тем больше у него шансов, что мозг наверстает упущенное. Однако с годами принцип «Используй или потеряешь!» не оставляет ему никаких шансов.

Так что, конечно, «социальность» коры головного мозга огромна. Однако в основе своей – это результат работы лимбической системы и древнее эволюционное приобретение. Как показал в своих знаменитых исследованиях Франс де Вааль, груминг – вычёсывание приматами шерсти друг друга – вовсе не гигиеническая процедура, как мы обычно думаем. Фокус в том, что такое почёсывание вызывает у животных выработку эндорфинов[212] – то есть это приятные ощущения, которые начинают ассоциироваться с тем приматом, который осуществлял этот груминг.

Рис. 70. Показатели лобно-затылочной окружности детей в возрасте от одного до пяти лет (синие столбцы) и через год после их нахождения в приёмных семьях (красные столбцы)

Думаю, значение груминга станет понятно, если я скажу, что шимпанзе тратят на него примерно 65 % времени своего бодрствования. То есть львиную долю своей жизни они инвестируют в то, чтобы заручиться поддержкой «коллег». Франс де Вааль проводил любопытные эксперименты, которые доказали, что обезьяны запоминают, сколько времени их вычёсывал (грумил) каждый конкретный собрат. Как оказалось, если предоставить шимпанзе возможность разделить арбуз между членами её группы, она сделает это в строгом соответствии с тем, сколько времени её вычёсывал тот или иной сородич.

Точно таким же, но уже человеческим способом груминга являются комплименты, дружеские объятия, просто психологическая поддержка, подарки, сувениры и т. п. Специальные технологии ведения переговоров, которым обучаются лидеры стран, наглядно демонстри руют ценность и важность не только словесного, но и тактильного груминга: многие из них не только жмут друг другу руки, но и обнимаются, целуются, кладут руку на плечо своему собеседнику, берут его за локоть, аккуратно похлопывают по спине. Всё это вовсе не спонтанная активность, а натренированные ухищрения, позволяющие им снизить взаимное напряжение, сформировать то, что в психологии называется «психологическим раппортом».

Груминг как словесный, так и тактильный приносит объекту такой заботы удовольствие и скрепляет соответствующую группу. У её членов возникает что-то вроде взаимных обязательств, в группе начинается круговорот «груминга» и, как результат, «арбузов».

Обмен грумингом между подгруппами приматов одной стаи, как правило, относительно невысок. Однако, как показывают исследования того же Франса де Вааля, всё меняется в момент, когда общий лидер утрачивает своё влияние. Обмен грумингом между подгруппами в этот момент резко нарастает: приматы пытаются таким образом диверсифицировать свою лояльность – можно сказать, психологически хеджируются, укрепляя связи и в другой, конкурирующей социальной группе. Поскольку при смене общего лидера никто не знает, чей клан победит, это выглядит вполне оправданной стратегией – заручиться поддержкой у представителей конкурирующей подгруппы.

Вот почему, когда мы говорим о социальном (иерархическом) инстинкте, нужно помнить о том, что он так же, как и в случае индивидуального инстинкта самосохранения, порождается противонаправленными силами. Только если в случае индивидуального инстинкта самосохранения речь шла о «борьбе или бегстве», то здесь это:

⮞ с одной стороны, желание получить власть, оказаться правым, добиться уважения к себе;

⮞ с другой стороны, это и готовность к подчинению в обмен, разумеется, на защиту, поддержку и лидерство.

В любом случае, даже осознавая какие-то свои и чужие действия, направленные на поиск «социальной» гармонии, мы на самом деле действуем бессознательно, движимые внутренними силами, которые создаются в нашей подкорке и направляют наше сознание.

К сожалению, когда Альфред Адлер создавал свою индивидуальную психологию, подобной аргументации в пользу своей трактовки бессознательного он привести не мог. Если З. Фрейд, образно выражаясь, сексуализировал бессознательное, то А. Адлер его социализировал: в 1907 году он формулирует учение о компенсации присущего человеку изначального чувства неполноценности как об универсальном механизме психического развития[213].

В центре его анализа оказывается именно социальный (иерархический) инстинкт и его проявления – стремление к превосходству и самоутверждению. Это бессознательное влечение А. Адлер определяет как «волю к власти», которую он затем дополнит альтернативной «потребностью», следы которой мы также находим в подкорковых структурах, – «социальным чувством»[214].

Собственно, игра этих сил лежит в основе знаменитого «комплекса неполноценности», который так или иначе проявляется у каждого взрослого человека. Его причинные факторы А. Адлер видел в том, что, будучи детьми – в процессе всего нашего врастания в культуру, – нам приходилось занимать «подчинённую» позицию, жить с чувством зависимости от воли и решений значимых взрослых. Это чувство своей «ущербности» лишь усиливается дополнительными факторами – физическими дефектами, болезнью, деспотичными родителями и т. п.

Как известно благодаря исследованиям Ж. Пиаже и Л. С. Выготского, в возрасте трёх лет ребёнок переживает кризис, когда он интериоризирует до этого момента непонятное ему слово «я» и начинает говорить от себя – «от первого лица». Этот кризис формирования личности характеризуется целым спектром негативных проявлений – негативизм, упрямство, строптивость, своеволие, протест/бунт, обесценивание, стремление к деспотизму.

Налицо самое