По ту сторону сознания. Нейронаучный подход в психотерапии - Андрей Владимирович Курпатов

теперь мы знаем, например, о существовании двух других систем – так называемой префронтальной и лимбической петлях (рис. 62)[196].

Рис. 62. Три больших информационных потока, связывающие кору с таламусом снизу вверх и сверху вниз: двигательная петля, префронтальная петля, лимбическая петля

Мы привыкли думать, что решение о том, как мы будем действовать в той или иной ситуации, на чём остановим наш выбор и т. п., принимаются на сознательном уровне.

Но правда в том, что мы думаем всем мозгом одновременно, а мнения разных его частей по одному и тому же вопросу может радикально расходиться. Примеры таких ситуаций хорошо известны каждому:

⮞ вы садитесь на диету (кора), а руки сами тянутся к сладкому (подкорка);

⮞ вы боитесь умереть от рака лёгких (кора), но закуриваете очередную сигарету (подкорка);

⮞ вы понимаете, что вам пора уже сменить место работы (кора), но продолжаете тянуть лямку на старой (подкорка).

Впрочем, не следует думать, что тут всё настолько просто: сознание знает, как надо и как правильно, а бессознательное – это инстинкт, который не считает необходимым кого-либо слушаться. Всё значительно сложнее: мы всячески стараемся избегать ситуаций, при которых «интересы» нашего сознания и бессознательного оказываются в ситуации лобового столкновения. И это понятно, ведь противоречить своему бессознательному – это противоречить инстинкту самосохранения.

Чтобы убедиться в этом, нужно лишь оценить то количество раз, когда сластёна думает о том, что «пора бы сесть на диету», а заядлый курильщик думает, что «пора слезать с сигарет». Думаю, вполне очевидно, что это число не идёт ни в какое сравнение с количеством моментов, когда сластёны и курильщики действительно принимают соответствующее решение. Правда в том, что сознание делает всё возможное и невозможное, чтобы оттягивать этот момент, чтобы следовать предписаниям бессознательного.

Впрочем, это может показаться странным, ведь бросить курить, нормализовать вес, начать заниматься спортом и вести здоровый образ жизни – это как раз и есть вроде бы следование инстинкту самосохранения… Но это огромное заблуждение! Проблемы со здоровьем, которые, как мы знаем, могут возникнуть у нас вследствие неправильного образа жизни, не воспринимаются нашим бессознательным, как и любые другие слова. Сознательное представление может быть тысячу раз верным и правильным, но на лимбическую систему это не оказывает ни малейшего влияния.

Бессознательное, инстинкт самосохранения живёт удовольствиями и фактическими угрозами – всё натуральное и только здесь и сейчас. Идея же о том, что для «здоровья» что-то будет «хорошо» или «плохо», – это только идея, которая не оказывает никакого влияния на реальное поведение. Если нам удаётся человека действительно напугать (иногда, впрочем, достаточно просто вызывать у него ощутимый дискомфорт) или можем спровоцировать реальное, яркое чувство удовольствия, то да – смежная с этим переживанием идея будет воспринята его бессознательным на ура. Но если не будет этой аффективной заряженности – толку не будет. Бессознательное – это лимбическая система, а она понимает только язык сильных эмоций.

Индивидуальный инстинкт самосохранения – это система наших базовых реакций защиты и освоения окружающей среды. Многие психологические проблемы, с которыми сталкиваются наши клиенты, – тревожные расстройства, панические атаки, посттравматические реакции, иррациональные страхи – являются наглядной иллюстрацией мощи этого базового инстинкта. Эту же мощь наглядно демонстрирует и постоянный «переговорный процесс» между сознанием и бессознательным, в котором сознание проигрывает с разгромным счётом.

«Я всё понимаю, но ничего не могу с собой поделать» – это не просто фигура речи. Это буквальное описание ситуации, в которой сознательное понимание не может преодолеть императивы, идущие из подкорковых структур. Вот почему задача наших психотерапевтических вмешательств в том, чтобы клиент захотел то, что ему будет выгодно во временнóй перспективе. Мы должны найти точки соприкосновения реального, дофаминового удовольствия с целью, которую мы с клиентом преследуем в процессе психотерапии. Его бессознательное должно распробовать удовольствие от достижения именно той цели, в которой клиент нуждается для своей эффективной адаптации. В этом случае всё остальное мозг сделает уже без всяких инструкций и интервенций.

§ 5.2. Инстинкт самосохранения группы

Стремление к превосходству никогда не исчезает, и фактически именно оно формирует разум и психику человека.

Альфред Адлер

От индивидуального инстинкта самосохранения логично перейти к набору нейрофизиологических образований, которые обеспечивают наши социальные отношения, – к «инстинкту самосохранения группы», то есть социальному (или иерархическому) инстинкту.

Задача выживания в группе – это вопрос статуса: чем выше ваш статус в социальной группе, тем шире у вас доступ к ресурсам. Поэтому неудивительно, что стайные животные бóльшую часть времени тратят на выстраивание отношений, создание союзов, конкуренцию за власть.

Мы уже упоминали нидерландского этолога Франса де Вааля, изучавшего этот феномен на приматах. Именно он предложил использовать понятие «обезьяний макиавеллизм», который восходит к мировоззрению итальянского политика и мыслителя Никколо Макиавелли, согласно которому цель оправдывает средства, а мораль лишь мешает достижению результатов. Так что нравственность – это, конечно, хорошо, но куда выгоднее манипулировать и цинично добиваться своего. Впрочем, уже обезьяны понимают, что всё не так однозначно…

В отличие от индивидуального инстинкта самосохранения и от полового инстинкта, социальный является самым эволюционно молодым. Стадами, конечно, и саранча передвигается, и антилопы гну, но стадо – это не стая, у них совершенно разные принципы функционирования. Стадо – это толпа: куда все – туда и я. Тогда как стая – это войсковой строй: строго по чину и по команде.

Поэтому для того, чтобы оказаться членом стада, особых мозгов не нужно, а вот для того, чтобы создать группу и выживать вместе – требуются самые сложные мозги. Именно это и доказал в своём уже хрестоматийном исследовании Робин Данбар, где он сравнил объём неокортекса 38 видов приматов и численность групп, которые они образуют. У него получилась строгая математическая зависимость – чем больше группа, тем больше и мозг, или наоборот[197]. Так и возникла теория «социального мозга», объясняющая стремительное увеличение неокортекса человека той самой групповой идентичностью и нашими относительно большими стаями («число Данбара»).

Автором словосочетания «социальный мозг» считается наш уже хороший знакомый – один из пионеров исследований межполушарной асимметрии Майкл Газзанига. В 1985 году он написал одноимённую книгу, где показал, как меняется характер эмоционального реагирования на социальные ситуации у пациентов с поражением правого полушария[198]. Например, он показывает, что именно правое полушарие играет ключевую роль в обработке невербальной информации, включая распознавание лиц, выражений эмоций, интонаций речи и социального контекста.

Когда же правое полушарие оказывается повреждено, наблюдается целый спектр различных изменений в