Психология любви: Загадочный дар эволюции - Александр Григорьевич Асмолов

Таким образом, специфику любви как психологического феномена, в отличие от внешне схожих с ней прежде всего в эмоциональном плане явлений, таких как страсть, возбуждение, сексуальное притяжение, привязанность, у-влечение, различные авторы характеризуют через указание на то, что любовь не сводится ни к действующей по своим законам внутренней силе, ни к иррациональному притяжению, хотя и то и другое может присутствовать и, как правило, присутствует в структуре любовного отношения. И в том и в другом случае мы имеем дело не с личностью как подлинным субъектом отношения к другому человеку, а скорее с человеком как объектом приложения, как жертвой этой силы. Страсть субъект может больше или меньше принимать в себе, но он признает свое бессилие перед нею. Привлекательность, аттрактивность основывается на другом столь же непроизвольном механизме – механизме условных связей, реагирования на стимулы. В отличие и от одного, и от другого в любви мы обнаруживаем более произвольное, осознаваемое и опосредованное отношение, потенциально рефлексивную позицию по отношению и к внешнему, и к внутреннему, и к собственным желаниям, и к ситуации как к некоторому полю возможностей[40]. Личность сама выбирает, какие из этих возможностей реализовать, а какие нет; их мощная эмоциональная императивность не лишает ее выбора позиции и самоопределения, что и является, пожалуй, основной характеристикой уровня отношения, который мы связываем с любовью. «Если возбуждение – механизм, которым забавляется наш Создатель, то любовь, напротив, принадлежит только нам, с ее помощью мы ускользаем от Создателя. Любовь – это наша свобода»[41]. Любовь (в отличие от эротического возбуждения, или увлечения) – это антропологический феномен, относящийся к сути человека.

Напрашивается ассоциация с различением низших и высших психических функций по Л. С. Выготскому[42]. Мы знаем, что высшие психические функции, в отличие от низших, осознаны, опосредованы и имеют социальное происхождение. Однако они могут быть еще и постсознательными, а также постпроизвольными. Известно, что существует три разновидности внимания – непроизвольное, произвольное и послепроизвольное. Непроизвольное внимание управляется определенными характеристиками стимула. Произвольное субъект сознательно направляет на то, на что ему надо. Однако произвольное внимание может автоматизироваться, и оно по форме начинает быть похожим на непроизвольное, однако по своей направленности (содержанию) оно остается тесно связанным с произвольным, вниманием, опосредованным нашими прижизненно формирующимися смыслами. В этом случае мы говорим о послепроизвольном внимании[43]. Феномены, которые относятся к сфере у-влечения, носят непроизвольный характер, субъектом управляет некая сила, которой он не может или с трудом может противиться. Р. Мэй называл эту силу «даймоническое», от древнегреческого понятия «даймон», и что в русском переводе превратилось в «демоническое»[44].

Любовь, хоть внешне и выглядит столь же неконтролируемой и иррациональной, относится не к непроизвольным, а к постпроизвольным процессам. Это не сила, которой субъект не может противиться, а реальность, которую он не может отрицать. Человек предстает этому вызову как личность; он может выбрать не пойти на этот зов этой реальности, но не может при этом не чувствовать, что допускает ошибку. И если у-влечение слепо, оно фиксирует сознание на узком диапазоне реальности, то любовь, напротив, расширяет кругозор, расширяет фокус сознания.

Романтическая любовь и экзистенциальная любовь

Достаточно полную картину содержательной характеристики любви дает лингвокультурный анализ концепта любви в языковом сознании носителей русского языка, проделанный С. Г. Воркачевым[45] с помощью анализа паремиологического и поэтического материала и опроса информантов. «В число энциклопедических, дефиниционно избыточных признаков концепта любви в научной парадигме входят: 1) двойственный характер желания (блага себе и блага другому); 2) абсолютный, вненормативный характер оценки и выбора предмета; 3) эмоциональные переживания и их соматические проявления; 4) аберрация оптики в отношении предмета любви; 5) смыслосозидающая функция; 6) стрессовый характер ситуаций возникновения; 7) необходимость наличия понятия любви в «алфавите чувств» субъекта; 8) антиномия свободы выбора предмета и зависимости от него; 9) гедонизм, связь с наслаждением; 10) амбивалентность; 11) связь с красотой; 12) динамизм и неустойчивость»[46].

Этот перечень представляется, во-первых, действительно исчерпывающим до избыточности и, во-вторых, релевантным именно тому, что выше было соотнесено с собственно любовью как личностным отношением, в отличие от субличностных отношений эроса, влечения, возбуждения, у-влечения. Вместе с тем взгляд на этот перечень позволяет увидеть его противоречивость: различные его компоненты относятся к несовпадающим процессам, хоть они и объединены общим словом «любовь». Необходимой представляется дальнейшая дифференциация понятия любви, ориентиры которой также обнаруживаются в философской и психологической литературе.

В частности, М. К. Мамардашвили задает такую дифференциацию, по обыкновению, точно, ярко и жестко. Он различает любовь в двух смыслах. «Есть любовь, которой мы жалкие рабы – других или своих же собственных эмоций или того, что мы считаем своими собственными эмоциями. Любовь, в которой мы лжем самим себе. А есть любовь, на которую способна классическая душа. Любовь, которой можно любить, не проходя адский цикл погони за обладание предметом любви. То есть любить вещь саму по себе, зная, что невозможно ею обладать. Одновременно это есть и спасение от смерти, потому что, как говорил Пруст, "именно привязанность к предмету влечет за собой гибель собственника"»[47]. Это любовь в высшем смысле слова, говорит Мамардашвили, потому что она перед лицом невозможного, она не предполагает доказательств, она не требует доказательств себе или самому объекту этой любви.

С этим перекликается и тонкое рассуждение К. Мустакаса, по мнению которого страстная романтическая любовь не несет в себе экзистенциальную полноту человеческого отношения; как отмечает этот автор, такая любовь честна, но не подлинна: «Любовь, которая проходит испытание временем, кризисом и изменением и продолжает существовать – вот подлинная любовь. Временные, честные взаимоотношения ценны, но отношения, которые углубляются до дружбы и становятся подлинной встречей личностей, обладают несравненной, непреходящей ценностью»[48].

Таким образом, перед нами два понимания любви, соотносящиеся с двумя ее психологическими разновидностями, не совпадающими с упомянутыми выше «горизонтальными» типологиями, берущими начало от Античности. В одной из них, которую я несколько расширительно называю романтической любовью, на первый план действительно выходит жизнь чувств; любящий здесь прежде всего носитель определенного эмоционального отношения к предмету своей любви, которое захватывает его как целостную личность, носитель определенного дискурса, аффективной культуры, блестяще и исчерпывающе изложенной в известной работе Р. Барта «Фрагменты речи влюбленного». Вот некоторые тезисы-реплики этого длящегося аффективного состояния: «Я нерушимо являюсь сам собой, и в этом-то я безумен: я безумен, поскольку я самодостаточен»[49]. «Все воображаемые мною решения