Психология любви: Загадочный дар эволюции - Александр Григорьевич Асмолов

силой и способную все глубже вводить в заблуждение ее самое – и в созерцании и почитании этой иллюзии создать себе видимость познания своего способа бытия, ибо подлинное познание привело бы к самоуничтожению или к возрождению. Личность видит самое себя. Индивидуальность занята своим «мое»: мой характер, моя раса, мое творчество, мой гений. Индивидуальность не принимает участия ни в какой реальности и не обретает никакой. Она обособляется от других и хочет через это приобрести как можно больше – путем познания и использования. Это ее динамика: самообособление и присвоение… Не существует двух разновидностей людей, но есть два полюса человечества. Ни один человек не является в чистом виде личностью, ни один – в чистом виде индивидуальностью… Каждый живет в двойственном Я. Но есть люди, настолько личностно-определенные, что их можно назвать личностями, и настолько индивидуально-определенные, что их можно назвать индивидуальностями»[88]. Практически так же разводил личность и индивидуальность К. Г. Юнг: «Личность и ее своеобразный душевный склад не являются чем-то абсолютно неповторимым и единственным в своем роде. Неповторимость важна только для индивидуальности личности, как она важна для всякой индивидуальности. Стать личностью – это вовсе не прерогатива гениального человека. Да, он может быть гениальным, однако он не обязательно будет личностью. Поскольку каждый индивид имеет свой собственный, данный ему от рождения закон жизни, постольку у каждого есть теоретическая возможность следовать прежде всего этому закону и таким образом стать личностью, т. е. достичь целостности… Только тот, кто сознательно может сказать "да" силе предстающего перед ним внутреннего предназначения, становится личностью, тот же, кто ему уступает, становится добычей слепого потока событий и уничтожается»[89].

Другими словами, личность трансцендирует рамки индивидуальности, преодолевает ее[90]. Я некоторое время тому назад описал общий вектор развития личности в терминах последовательной эмансипации[91], опираясь на идею психологического симбиоза Э. Фромма[92] – последовательного освобождения от целого ряда симбиотических зависимостей и принятие на себя субъектом управления все более высокими уровнями своей собственной активности. Но этот процесс балансируется обратным процессом – процессом слияния, связывания, взаимозависимости. Развитие человека оказывается связано с циклом эмансипации-единения, идентификации-отчуждения, автономии-зависимости, который описывает сложный, нелинейный характер взаимоотношений между индивидом и социумом. Любовь можно рассматривать в этом контексте как высший диалектический синтез этих двух внешне противоречивых тенденций развития личности, в котором трансценденция себя и слияние с другим сочетаются с наиболее полным ощущением своей свободы и самодетерминации, о чем неоднократно писали разные авторы.

В экзистенциальной любви преодолеваются границы не только телесной, но и психологической индивидуальности. «Моя любимая – это тайна, в которую я хочу проникнуть. Но парадокс в том, что я не могу заставить мою любимую сделать что-либо. Я могу только пригласить ее к самораскрытию, которое позволит в нее проникнуть, и заслужить его. Я хочу познать мою любимую. Но чтобы я познал ее, она должна явить мне себя. И для того, чтобы она явила мне свои тайны, она должна быть уверена, что я отнесусь к ним с уважением и восторгом. Этой тайной может быть позыв ее плоти ко мне, – то, что я не могу знать, пока это не произойдет, – или то, что она думает, воображает, планирует или чувствует. Почему она должна раскрывать мне себя, если я к ней равнодушен или если я планирую воспользоваться ею в целях, которые я от нее скрываю? Она должна познать меня, того, кто хочет познать ее. И если она хочет познать меня, то я должен желать быть познанным. Я должен раскрыть перед ней мое бытие в диалоге, и мы вскоре узнаем друг друга»[93].

Испытавший сильное влияние Бубера Л. Бинсвангер подробно описывает общую онтологию любви как события, в котором преодолеваются границы индивидуальности и возникает новое пространство совместного существования, которое он обозначает понятием Wirheit (от местоимения Wir – мы); его можно перевести на русский не очень благозвучным, но незаменимым понятием «мы-тость». Под мы-тостью Бинсвангер понимает бытие-вместе меня и тебя, как неограниченное и необусловленное бытие-вместе[94]. Это целостность, которая не противоречит индивидуальности и ее отдельности. Бинсвангер, ссылаясь на Рильке, пишет, что дом любящих вообще нигде, они не привязаны к месту, они сами творят пространство своего обитания[95]. Он говорит о «феномене всесторонней и потому неистощимой полноты: чем больше я отдаю, тем больше я имею, и то, и другое безгранично»[96]. Поэтому несчастливая любовь, замкнутая в пределах сознания одного человека, которая не имеет формы отношений между двумя людьми, – не вполне любовь, считает Бинсвангер[97], хотя с последним тезисом можно спорить.

«Встреча любящих как любящих, в которой Я и Ты рождаются заново как Мы-оба, в которой мир открывается нашей любви и мы, изменившись, подчиняемся уже новому "закону", была бы невозможна, если бы бытие (Dasein) в своей основе уже не было бы любовной встречей»[98]. В мы-тости нет дихотомий, тем более противоречий «мое-чужое», «эгоизм-альтруизм». Одна из идей, которая часто воспроизводится разными авторами, начиная по меньшей мере с Шиллера, – это идея о том, что верность самому себе в любви является главным залогом верности партнеру[99]. Верность – отношение не формальное, а глубоко персонализированное, это отношение к человеку как он есть в своей глубинной сути, и оно не нарушается в той мере, в какой человек остается верен своей сути; это важнее, чем конкретные его действия в адрес партнера. «Чем больше реальность "мы-тости", тем больше возможность самостоятельности "я" и "ты", и наоборот, чем больше реальность самостоятельности "я" и "ты", тем больше возможность мы-тости»[100]. Ссылаясь на старую истину о том, что путь к себе лежит через мир, которая у нас известна в основном в изложении В. Франкла, Бинсвангер подчеркивает, что мир – это не просто мир вещей, это еще и «ты». И лишь в мире открывается ты-характер бытия. Бытие всегда направлено не на отношение к человеку как к объекту, отношение «Я-Оно», в терминах М. Бубера, а на отношение к некоторому «ты», к миру, к другому. Тот, кто не может любить, не может поэтому открыть самого себя. «Мы-тость» не воспринимается любящими как граница или противоречие; «в этой ограниченной структуре реализуется сущность любви как дара»[101].

Бинсвангер указывает, что фанатизм принадлежности слеп, он не знает и не видит вечного и бесконечного, он стопорит живое разворачивание эротического чувства любви, он слеп к объекту любви, абсолютизируя одну-единственную форму совместного бытия, и является поэтому патологией[102]. Он не имеет ничего общего с этим чувством «мы»; «в нашей любви мы любим саму "мы-тость"