Психология любви: Загадочный дар эволюции - Александр Григорьевич Асмолов

для меня первая женщина»[70]. Исключениями являются, как отмечал Мэй, случаи явной патологии, а также «противоестественные ситуации вроде той, когда солдаты в течение двенадцати месяцев находятся за полярным кругом, и некоторые аспекты их жизни просто сознательно отсекаются»[71]. Это снижение избирательности, которое в нашем массовом сознании описывается формулой «любить все, что движется», опускает отношение на уровень пониженной селективности, личное регрессирует к безличному, а поступок – к рефлексу.

3. Экзистенциальная любовь продвигает человека дальше, меняет его, не позволяя ему оставаться таким, каков он есть; готовность к любви всегда есть готовность к изменению, а неготовность к любви – нежелание меняться. «Любовь – не жилец на равнинной жизни. В любви нет ничего статического, ничего устраивающего. Любовь – полет, разрушающий всякое устроение»[72]. Напротив, романтическая любовь, а тем более у-влечение основано на ориентации на сохранение того, что есть, на консервации довольства собой. Вспомним предостережение Г. Ибсена в «Пер Гюнте»: быть собой и быть довольным собой – это разные пути, опасно их путать.

К любви часто применяется определение «чудо». Это слово отражает не только рациональную необъяснимость любви, но и ее уникальную трансформативную силу. Не случайно М. Мэрфи не обошел ее в своей энциклопедического масштаба систематизации задокументированных проявлений высших, экстраординарных способностей человека, редкие проявления которых указывают нам ориентиры дальнейшей эволюции человечества. «Существует много способов выражения любви – по существу, много видов любви, и каждый из них обладает своей особой трансформативной силой»[73].

Поэтому экзистенциальная любовь всегда включает в себя риск, непредсказуемость изменения, она лишена предсказуемости, стабильности. В этом состоит парадокс любви: с одной стороны, любовь вроде бы ориентирована на вечное, трансцендентное, бесконечное, на абсолют, с другой стороны, это вечное никогда невозможно провидеть, потому что любовь приводит нас на территорию совершенно неизвестных изменений, и никогда нельзя сказать, к чему все приведет через пять минут. Вот, – думаю я, – это то, что я искал всю жизнь, совершеннее чего нет и быть не может, и так будет всегда, вместе до конца, будем жить долго и умрем в один день. А потом ударяет: мы, конечно, всегда в этом уверены, но как можно провидеть будущее, если не стремиться законсервировать настоящее? А такое стремление вряд ли совместимо с любовью. Таким образом, главный парадокс любви в том, что она, с одной стороны, направлена на будущее, с другой стороны, у нее нет будущего, потому что ее нельзя планировать, проектировать, строить, она только в настоящем. Любовь – по определению факт настоящего. Прошлого у нее тем более нет, потому что она причинно ни из чего не выводима. Отсюда вытекает, что любовь может существовать только в становлении, она не может быть свершившимся фактом, ее нельзя констатировать. Как только она стала свершившимся фактом, она перестает существовать. Природа любви не в совершенстве, а в движении, и, когда она останавливается, она умирает. «Любовь – не действительность, а возможность, причем не только возможность отношений»[74]. Признание фактичности любви убивает ее. Поэтому вопрос «Ты меня любишь?» – это самоубийственный вопрос. Его нельзя задавать в реальных отношениях, потому что ответ «да» сразу превращается в свою противоположность.

Разрешение этого парадокса видится только одно, хоть оно являет собой настолько редкостное событие со-бытия, что редко принимается во внимание даже наиболее проницательными исследователями любви: меняться вместе[75]. В другой ее работе эта идея развернута более подробно: «Очень важным для развития отношений выступает ощущение предназначенности друг другу (своего рода индикатор коэволюции любящих: если вселенные развиваются в сходных направлениях)»[76].

4. Экзистенциальная любовь имеет дело не с необходимым, а с возможным. М. Эпштейн в своей многоуровневой эротологии, охарактеризованной выше, не случайно подчеркивал, что это гуманитарная дисциплина, в отличие от сексологии как дисциплины естественно-научной. Коренное различие между ними, по М. Эпштейну[77], заключается прежде всего в том, что естественно-научное познание человека изучает необходимости функционирования человека, основанные на причинных связях, а гуманитарный подход дополняет его тем, что изучает возможности, которые причинно не предопределены. И то и другое по отдельности неполно, но в совокупности они дают полную и объемную картину человека и его функционирования, его жизни.

Целый ряд авторов помимо М. Эпштейна подчеркивали как раз то, что любовь имеет дело не с необходимостью, а со сферой возможного. Мексиканский поэт и эссеист Октавио Пас писал: «Любовь не имеет ничего общего с природой. Она – удел человека, она – его предел, иначе говоря – плод его трудов, созданный им и не существующий в природе»[78]. Непредсказуем и любимый: «Мы выбираем человека таким, каким он еще не был, не стал, возможно, не будет и не станет, – но может стать»[79].

Таким образом, в экзистенциальной любви любящий, как и любимый, предстают не просто как личности, характеризующиеся целостностью и индивидуальной уникальностью; это верно и для романтической любви. В экзистенциальной любви любящий предстает как трансцендирующая себя личность, а смысловым фокусом этого отношения выступает то, что находится вне его, но и не совпадает с предметом любви, – рождающаяся в этих отношениях новая реальность, новая смысловая общность, характеризующаяся чувством «мы». Сами отношения при этом воспринимаются не как фактичность, а как возможность, как объект созидания, требующий заботы, самоотдачи и готовности к непредсказуемому самоизменению и не обещающий гарантированного результата.

В доличностных формах квазилюбовного отношения, описанных выше под общим понятием у-влечения, «мерой всех вещей» оказывается не человек как таковой, а часть его – безличная сила в нем, которая охватывает всего человека и подчиняет его целиком, которая стремится к своему удовлетворению, а не к реализации личности в целом. В романтической любви «мерой всех вещей» для себя и своей жизни является сам романтический влюбленный, однако не как человек, а как влюбленный человек; поэтому закономерен добровольный уход из жизни романтически влюбленного Вертера, испытавшего крах своей любви. Наконец, в экзистенциальной любви любящий тоже не является «мерой всех вещей»; этой мерой выступает нечто вне его, истина, или смысл в мире. Данная мера носит тем самым трансцендентный характер, что сказывается на позиции субъекта. Точка отсчета оказывается вне меня, но она не совпадает и с предметом моей любви. Сталкиваясь с реальностью другого человека, которая выходит за рамки моих ожиданий, я осознаю ограниченность моих ожиданий и не пытаюсь втиснуть эту реальность в их рамки. Наоборот, осознавая свою ограниченность и будучи готовым расширить ее рамки, я принимаю эту реальность с ощущением, что отвержение ее лишит меня шанса приблизиться к истине себя и мира.

Любовь как трансценденция: слияние, граница и Мы

Понятием «трансценденция» характеризуют выход за пределы самых разных данностей;