Психология любви: Загадочный дар эволюции - Александр Григорьевич Асмолов

в данном случае я буду под ней понимать выход за пределы индивидуального, своей единичности, отдельности (хочется обойтись здесь без использования таких сильно эмоционально и оценочно нагруженных понятий, как «эгоизм», «эгоцентризм» или «нарциссизм»).

Ключевым феноменом здесь выступает феномен границы и ее преодоления – границы, которая должна быть, чтобы конституировать возможность любви, преодоление которой становится ее сутью. Там, где налицо первичная эмоциональная привязанность, к которой часто субъект даже не может личностно отнестись (Э. Фромм метко обозначает такое взаимоотношение психологическим симбиозом[80]), не может быть любви. О любви можно говорить тогда, когда присутствует изначальная разделенность, отдельность, изначальная граница, которая преодолевается. Как нет подлинной свободы без процесса освобождения, точно так же невозможна и любовь без преодоления границы. Любовь только там, где есть «я» и есть «другой» не как объект желания, а как самоцель.

Индивидуальность, в отличие от личности, замкнута в своих границах[81]. Более того, между индивидуальностями находятся не одна граница, а две границы и разделяющая их среда, «нейтральная полоса», промежуточное «межчеловеческое пространство». Индивиды не граничат непосредственно друг с другом, их контакты опосредованы этим промежуточным пространством. Граница одновременно и разделяет, и соединяет с тем, что находится по ту сторону границы. Это своеобразный фильтр[82]. По ту сторону границы – мир, где действуют другие законы, мир, который я не контролирую. Граница – это место встречи, которое изменить нельзя; одновременно это место полагания смысла, она необходима для его существования, без нее он не будет актуализирован, останется только в потенции, в возможности[83].

Феноменология любви – это феноменология выхода за границу, за которой неизвестность. «Граница между Я и не-Я прямо зависит от границы автономности/предсказуемости»[84]. Тело находится между мною и миром и не относится однозначно ни к тому, ни к другому. Уже эрос побуждаем стремлением борьбы с этими границами, попыткой преодоления границ тела в направлении другого. Если сексуальность как биологическая функция выводит организм за рамки индивидуального существования и приводит к слиянию носителей генетической информации и образованию совместного генотипа, эротика направлена на преодоление психологического ощущения отдельности. Конечно, преодолеть границу между телами нельзя, но можно в максимальной степени устранить промежуточное пространство между ними. Объятия – это стремление граничить непосредственно с другим человеком, соединиться с ним через общую границу на максимальном протяжении. Объятия преодолевают, уничтожают это пространство, стремясь к выходу прямо на границу другого. Другое тело начинается сразу там, где кончается мое, одно переходит в другое.

ОБЪЯТЬЯ – кратчайший путь

От твердого знака до мягкого,

От Я до другого Я.

Вера Павлова

Однако недостаточно выйти на границу; на границе можно «держать оборону» либо открыть ее. Открытие границы, предполагающее «демобилизацию», расслабление, является ключевым психологическим сигналом и предпосылкой слияния. Интересно, что в ситуациях вынужденного тесного контакта тел без «нейтральной полосы», как в переполненном транспорте, подобающее сохранение границ требует мышечного тонуса, напряжения. Даже относительное расслабление вносит в плотно упакованную толпу малоуместные эротические мотивы.

Поцелуй – следующий шаг, проба проницаемости границы другого в ее самом «тонком месте». Именно в поцелуе наиболее отчетливо проявляется готовность или неготовность открыть границу. Холодный поцелуй сохраняет натяжение границы. Мягкий, открытый поцелуй демонстрирует податливость границы. Проникающий поцелуй, как и орогенитальные контакты, – это уже преодоление границы, соединение двух тел в одно. Совокупление – окончательное преодоление границы тела, проникновение одного тела «внутрь» другого, завершающееся эякуляцией – отделением части одного тела и ассимиляцией его другим.

М. М. Бахтин в недавно опубликованной первой редакции своего знаменитого исследования о Рабле уделяет особое внимание гротескной концепции тела в средневековом карнавальном сознании в противовес новому, классическому телесному канону. «Границы между телом и миром и между отдельными телами в гротеске проводятся совершенно иначе, чем в классических и натуралистических образах»[85]. По сути, здесь у Бахтина речь идет о том, что тело в гротескном каноне открывается миру и другому телу, преодолевая свою замкнутость. Именно эта открытость характерна для гипертрофированных в гротескно-карнавальном каноне функций оплодотворения и родов, еды, питья и телесных отправлений. «Гротескное тело… никогда не готово, не завершено: оно всегда строится, творится и само строит и творит другое тело; кроме того, тело это поглощает мир и само поглощается миром: оно ест и его едят (напомним гротескный образ тела в эпизоде рождения Гаргантюа и праздника потрохов). Поэтому самую существенную роль в гротескном теле играют те его части, те места, где оно перерастает себя, выходит за собственные пределы, зачинает новое (второе) тело: чрево и фалл… Следующую по значению роль после живота и полового органа играет в гротескном теле рот, куда входит поглощаемый мир, а затем зад. Ведь все ведущие части и места тела – все эти выпуклости и отверстия его – характеризуются тем, что именно в них преодолеваются границы между телом и миром, происходит их взаимообмен и взаимоориентация. Поэтому и основные события в жизни гротескного тела, акты телесной драмы, – еда, питье, испражнения (и другие выделения: потение, сморкание, чихание), совокупление, беременность, роды, рост, старость, болезни, смерть, растерзание, разъятие на части, поглощение другим телом – совершаются на границах тела и мира или на границах старого и нового тела; во всех этих событиях телесной драмы начало и конец жизни неразрывно между собою сплетены»[86]. И напротив, для нового телесного канона характерно «совершенно готовое, завершенное, строго отграниченное, замкнутое, показанное извне, несмешанное и выразительное тело… В основе образа лежит индивидуальная и строго отграниченная масса тела, его массивный и глухой фасад. Глухая поверхность, равнина тела приобретает ведущее значение, как граница замкнутой и несливающейся с другими телами и с миром индивидуальности»[87].

Преодоление границ индивидуальности расширяет границы личности. Самое четкое, выразительное и глубокое разведение личности и индивидуальности, при этом не расходящееся с психологической традицией, можно найти у М. Бубера. В книге «Я и Ты» он соотносит их следующим образом. «Личность осознает самое себя как участвующую в бытии, как сосуществующую, и через это – как существующую. Индивидуальность осознает самое себя, как существующую так-и-не-иначе. Личность говорит: "Я есть", индивидуальность – "Я такова"… Этим вовсе не сказано, что личность в каком-то смысле "отказывается" от своей особости, от инакости своего бытия; однако для нее это определяет не окончательную перспективу, а лишь необходимую и исполненную смысла форму бытия. Индивидуальность, напротив того, упивается своей особостью, вернее, в большинстве случаев той фикцией, которую она себе изготовила. Потому что познать себя для нее почти всегда означает по существу вот что: сфабриковать иллюзию себя, обладающую убедительной