Запретная месть - Аймэ Уильямс

Врывается Маттео, его лицо темнее тучи, но я едва замечаю это.

Медсестра практически выталкивает меня из палаты, пока внутрь вбегает еще больше персонала. Меня колотит, когда я прислоняюсь к стене, молясь богу, в которого перестала верить много лет назад.

Пожалуйста, не Белла. Не дети. Только не сейчас, когда у меня нет шанса всё исправить.

Звуки медицинского оборудования и отрывистые команды продолжают доноситься из-за двери, приглушенные, но оттого не менее пугающие.

Каблуки теперь словно насмехаются надо мной: их уверенное «цок-цок» по линолеуму превратилось во что-то неуверенное, спотыкающееся. Коридор тянется передо мной, как туннель; люминесцентные лампы окрашивают всё в тот специфический оттенок больничного зеленого, от которого даже здоровые выглядят больными.

Тележка уборщика брошена у стены; запах промышленного очистителя смешивается с вездесущим антисептиком, который, кажется, сочился из самих стен.

Я прохожу мимо 305-й палаты, где молодая мать укачивает новорожденного; оттуда доносится мягкое воркование семьи и поздравления. В 306-й лежит еще одна роженица; ритмичный писк фетального монитора служит резким напоминанием о том, что стоит на кону.

Каждый шаг дается с трудом, словно я иду сквозь воду. Тело движется на автопилоте, пока разум лихорадочно перебирает варианты, о которых невыносимо даже думать.

Мимо спешит медсестра, задевая меня халатом, и я вжимаюсь в стену, пропуская её. Контакт возвращает меня к реальности — к тяжести телефона в кармане жакета, к тому, как не перестают дрожать руки, к медному привкусу тревоги во рту.

Понимаю, что прокусила губу до крови.

Я продолжаю идти, и каждый шаг напоминает, как далека я от того, чтобы помочь. Я умею решать проблемы, добиваться своего, дергать за ниточки и требовать возврата долгов.

Но здесь, в этом стерильном коридоре со слишком ярким светом и шепотом молитв, всё это не имеет значения. Я не могу спланировать решение, не могу сманипулировать ситуацией или придумать схему спасения. Я могу только идти, переставляя ноги, туда, где ждет Бьянка.

Мимо со скрипом проезжает тележка с уборкой, и я ловлю свое отражение в её металлической поверхности — мой тщательно нанесенный макияж всё еще идеален, черное платье не помято, хвост гладкий и безупречный. Я выгляжу именно тем, кем являюсь: человеком, играющим роль, носящим одежду с дизайнерскими лейблами и маску совершенного спокойствия.

Человеком, чья лучшая подруга сражается за жизни своих детей, пока я несу груз тайн.

Впереди показывается зал ожидания: неудобные стулья и старые журналы — застывшая картина тревоги. Появляется фигура Бьянки, и от её вида — такой юной, напуганной, так старающейся быть сильной — в груди щемит. Она поднимает взгляд, когда я подхожу, и я заставляю лицо принять выражение, отдаленно напоминающее самообладание.

Несмотря на все попытки быть закаленной ДеЛука, сейчас она просто напуганная восемнадцатилетняя девчонка. Одежда — кожаная куртка Сен-Лоран, которую она, вероятно, одолжила у Беллы, — не может скрыть, насколько по-детски она выглядит, сжавшись в неудобном больничном кресле.

— Что происходит? — Её голос срывается. — Я слышала мониторы, и папа… Я никогда не видела, чтобы он бежал так быстро.

Я не могу лгать ей. Не об этом. — Возникли осложнения. Мониторы запищали, и…

— Нет. — Бьянка закрывает лицо дрожащими руками. — Папа не может их потерять. Он не может потерять Беллу.

Она поднимает на меня глаза, внезапно выглядя совсем юно. — Ты не понимаешь, Елена. Я никогда не видела его таким — счастливым, по-настоящему счастливым. Наш дом наконец-то стал похож на дом. — Её голос дрожит. — Наконец-то чувствуется, что у меня настоящая семья.

На глаза наворачиваются слезы, но я смаргиваю их. Телефон вибрирует от сообщения Энтони: «Уже скучаю по тебе. Поужинаем завтра? Я запланировал кое-что особенное».

Игнорирую его, чувствуя вспышку раздражения. Будто мне есть дело до его встреч, когда моя лучшая подруга может потерять детей.

— Я принесу нам кофе, — заявляю я, нуждаясь в ощущении хоть какого-то контроля.

Бьянка смотрит на меня так, словно не способна осмыслить произнесенную фразу. — Кофе здесь — дерьмо, — наконец выдавливает она.

— Мне плевать, — отвечаю я и ухожу прочь.

Освещенный люминесцентными лампами коридор тянется бесконечно; скрип обуви медсестер и писк мониторов создают симфонию тревоги. Я прошла мимо чужих драм: встревоженные семьи, сбившиеся в кучки по углам; врачи, сообщающие новости — и хорошие, и плохие; молодая мать, плачущая над новорожденным. Острый запах антисептика не смог до конца перекрыть скрытый под ним запах страха.

Нахожу автомат с кофе и быстро наливаю нам два стаканчика из белого пенопласта, после чего иду обратно, глядя строго перед собой.

Бьянка принимает ужасный кофе без слов. Теперь нам остается только ждать.

Я достала телефон, нуждаясь в отвлечении. Взгляд зацепился за зашифрованное письмо — переписка между Шоном Мерфи и несколькими крупными финтех-компаниями, которую выцепил мой алгоритм отслеживания.

Интересно.

Он встречался с представителями легальных банковских учреждений, обсуждая интеграцию блокчейна и системы цифровых платежей. Есть ссылки на счета в Сингапуре, криптовалютные кошельки — всё необходимое для перевода миллионов без следа.

Это не просто попытки модернизации; это полная перестройка того, как ирландцы обращаются с деньгами. Если Мерфи преуспеет, это полностью изменит то, как мы отслеживаем операции.

Неудивительно, что Шиван так безоговорочно ему доверяет.

Время ползло мучительно медленно, пока наконец, спустя, казалось, годы, не появляется Маттео. Его галстук полностью развязался и болтается на шее. Я никогда не видела самого страшного дона Нью-Йорка настолько опустошенным. Непобедимый Маттео ДеЛука вдруг показался… человеком.

Мы с Бьянкой вскочили одновременно.

— Белла? — слабо спросила я; сердце колотилось где-то в горле.

— Стабильна, — говорит он хриплым голосом. — Роды остановили. Ей нужно будет остаться на несколько дней под наблюдением, а после — строгий постельный режим до тех пор, пока срок не станет больше.

Бьянка бросилась к отцу, рыдая ему в грудь. Облегчение, накрывшее меня, настолько сильное, что пришлось ухватиться за стул, чтобы не рухнуть.

Но чувство пустоты в груди не исчезло. Груз тайн и лжи внезапно стал удушающим.

— Мне нужен воздух, — бормочу я, уже направляясь к выходу.

Сад Маунт-Синай — одно из тех скрытых сокровищ Манхэттена, спрятанное от хаоса Пятой авеню. Каменные дорожки петляют между ухоженными клумбами роз и гортензий; их бутоны упрямо держатся, несмотря на холод в воздухе.

Неподалеку журчит небольшой фонтан; его мягкий звук почти заглушает городской шум за стенами больницы.

Я нашла тихий уголок возле куста белых роз, позволяя вечернему воздуху прочистить голову. Солнце садится за здание больницы, окрашивая сад в мягкие золотистые тона и удлиняя тени. На мгновение попыталась разобраться в клубке душащих меня эмоций: облегчение за Беллу