Запретная месть - Аймэ Уильямс

Движение привлекло мой взгляд, едва я зашла глубже в сад. Разумеется, он здесь. Марио прислонился к одной из каменных колонн; сигаретный дым вьется в воздухе, словно обвинение.

Я должна бы удивиться, увидев его, но не удивилась. Он всегда наблюдает, всегда на шаг впереди.

— Играешь в преданную подругу? — В его тоне послышалось что-то почти мягкое. Понимание, возможно. Или признание того, какой сложной становится верность, когда предаешь тех, кого любишь.

— Она доверяет мне, — шепчу я; слова на вкус как пепел. — Они все мне доверяют.

Кроме, может быть, Маттео.

Смех Марио звучит пусто, когда он тушит сигарету. — Доверие — это слабость в нашем мире, мой юный стратег. Ты знаешь это лучше других. — Но когда он подходит ближе, поднимая руку, чтобы коснуться моего лица, в электричестве, вспыхивающем между нами, нет ничего слабого. — Вопрос в том… доверяешь ли ты мне?

Поцелуй, назревавший между нами весь вечер, повисает в воздухе, словно дым. Я подаюсь вперед, влекомая тем магнетическим притяжением ДеЛука, с которым боролась месяцами. Его дыхание касается моих губ, и…

— Елена? — Голос Бьянки разрезает тишину сада, как лезвие. — Папа зовет тебя. Что-то насчет протоколов безопасности…

Я отшатываюсь от Марио, как от огня, одергивая жакет руками, которые предательски дрожат. Его понимающая улыбка следует за мной обратно в больницу — обещание или предупреждение о том, что грядет.

ГЛАВА 6. МАРИО

Больничный сад растворился в фоновом шуме, пока я наблюдал, как Елена скрывается внутри; её платье от Стеллы Маккартни мелькнуло черной вспышкой на фоне казенной белизны. Ощущение её кожи всё еще жило на моей ладони — мягкое, но наэлектризованное, как и всё в ней. Прохладный воздух кусался, но был не в силах остудить жар, оставленный ею.

Её аромат тоже никуда не делся — дорогой и утончёенный, от которого закипала кровь. Не Шанель № 5, хвала небесам. Она слишком умна для такого. Слишком умна, чтобы пользоваться тем же парфюмом, что и половина светских жен Манхэттена. Тем же, что носила моя мать.

Запах Елены был уникальным, её собственным: лаванда, опасность и клятвы, которые она, вероятно, нарушит.

Мне не следовало здесь оставаться. Слишком рискованно, слишком близко к семье, изгнавшей меня. Но то, как она едва не поцеловала меня, пригвоздило к месту. Даже сквозь тонированные окна больницы я мог представить её сейчас: она успокаивает моего брата насчет протоколов безопасности, скрывая дрожь в руках после того, что почти случилось между нами.

Хладнокровный организатор, даже если зашкаливает пульс под идеальным фасадом.

Мимо прошел охранник; его взгляд равнодушно скользнул по мне. Отлично. Я заплатил достаточно, чтобы начальник охраны больницы удачно «забыл» о патрулировании определенных зон. Точно так же, как Елена гарантирует, что списки гостей таинственным образом меняются в последнюю минуту, а нужные разговоры происходят в нужных местах.

Воспоминание ударило наотмашь: другая больница, другая ночь. Двенадцатилетняя Бьянка без сознания на складе, мой пистолет у её виска.

Тяжесть Глока 19, запах морской соли от грузовых контейнеров, ощущение хрупкости её маленького тела, прижатого к моей груди.

Джузеппе гордился бы тем, насколько твердой была моя рука.

Взгляд Маттео, когда он нашел её в том контейнере — смесь ярости и ужаса, доказавшая, что кровь не значит ничего по сравнению с семьей, которую выбираешь сам.

Родной брат был готов пустить мне пулю в лоб, чтобы защитить ребенка, который даже не был его собственным.

Тот же взгляд я видел сегодня у Елены, когда Белла полностью доверяла ей, не зная, что это доверие предано уже тысячу раз.

Забавно, на самом деле. Как бы Елена ни играла в эту игру, внутри она всё равно остаётся мягкой. Вина сожрет её заживо, если она не будет осторожна. Я не чувствовал подобных угрызений совести, держа Бьянку под прицелом. Джузеппе рано научил нас, что сентиментальность — это слабость, и в кои-то веки старый ублюдок был прав.

Отец позаботился о том, чтобы оба его сына усвоили: власть — единственная валюта, имеющая значение.

Маттео отверг эти уроки. Нашел себе новую семью, построил нечто почти легальное. Я же заучил их слишком хорошо, вырезал на костях вместе со шрамами от сигар и ремней Джузеппе.

Пора уходить, пока есть шанс. О'Конноры будут ждать отчета, а охрана Маттео, вероятно, уже доложила о моем присутствии. Пусть брат бесится из-за нарушения границ — у меня есть проблемы посерьезнее. Например, то, как кожа Елены ощущалась под моими пальцами, как у неё перехватило дыхание, когда я подошел ближе…

Черт. Надо сосредоточиться. Ситуация с ирландцами усложняется, особенно учитывая тихий бунт Шиван против методов отца.

Шеймус О'Коннор цепляется за традиции, пока его дочь строит нечто новое в тени.

Умная девочка. Умнее, чем думает её отец.

А сведения Елены о судоходных операциях Энтони намекают на то, что под поверхностью назревает нечто масштабное.

Вьетнамские связи, криптовалюта, то, как определенные счета постоянно ведут обратно в Сингапур… Всё это как-то связано, если бы я только мог четко разглядеть этот гребаный узор.

Цифры и коды пляшут перед глазами — блокчейн-транзакции, грузовые манифесты, банковские счета, возникающие и исчезающие как дым. Где-то в этом цифровом лабиринте спрятан ключ ко всему, что строит Шиван.

Я срезал путь через служебный коридор больницы; по памяти держался подальше от камер наблюдения. Запах сменился с антисептика на машинное масло и бетонную пыль, когда я приблизился к парковке. Мои туфли из итальянской кожи ступали беззвучно по утилитарному покрытию — привычка, въевшаяся с детства.

Джузеппе может и был ублюдком, но он научил нас: тишина — залог выживания.

Въезд в гараж зиял передо мной — собор из бетона и люминесцентного света. Вечерняя смена заканчивалась, создавая устойчивый поток медперсонала, направляющегося к своим машинам. Идеальное прикрытие.

Я смешался с толпой с привычной легкостью, став просто очередной тенью среди многих. Гараж хранил тот особый коктейль городских запахов — выхлопные газы, пятна засохшего масла, металлический привкус аварийных лестниц, и под всем этим — тот специфический запах сырого бетона, присущий всем парковкам.

«Рендж Ровер» врача пискнул, запираясь. Вдалеке завыла сирена скорой помощи. Звуки отражались от бетонных колонн, создавая симфонию городского белого шума. Уровень Р2 был тише, лампы расположены реже, создавая островки тьмы — идеально для того, кто не хочет быть увиденным.

Именно тогда я уловил движение — вспышку черной ткани, шепот дорогих каблуков.

Елена.

Она скользила сквозь тени, словно шелк, ища убежища