Развода не будет! Мандаринка для генерала - Злата Загорская

— Паразитка, — я посмотрела на свои холеные руки, которые теперь были в мозолях. — Ты жила как саранча. Жрала и уничтожала всё вокруг. И теперь мне разгребать эту финансовую яму, которую ты рыла годами? Пятьдесят тысяч долга перед короной... Да тут луком не отделаешься. Тут нужно выращивать золотые слитки.

Злость накатила горячей волной. Мне захотелось найти призрак этой Элеоноры и хорошенько её встряхнуть. Я встала, нервно расхаживая по кабинету. Ситуация менялась. Теперь я понимала, почему Матильда и Бертс так на меня смотрели в первый день. Почему Прохор хамил. Скорее всего они все знали. Весь мир знал, что жена генерала - это черная дыра, сосущая деньги.

В этот момент снизу раздался чудовищный грохот, звон бьющегося стекла и следом - отборный, витиеватый мат Бертса, от которого, казалось, покраснели даже стены.

Я вздрогнула, вырываясь из пучины чужих долгов.

— Зеркало!

Я сорвалась с места и побежала вниз, перепрыгивая через ступеньки, забыв про гроссбух. Если он разбил одно из зеркал - это не просто семь лет несчастий. Это минус половина света для моего дерева. А учитывая, сколько мы, оказывается, должны, я не могла позволить себе потерять даже лучик солнца!

Глава 11

Я влетела в оранжерею, как фурия, готовая убивать. Картина маслом: Бертс стоит посреди зала, у его ног лежит массивная бронзовая рама, а внутри неё - печальная паутина трещин и груда сверкающих осколков. Второе зеркало, к счастью, стояло прислоненным к стене, целое и невредимое.

Конюх втянул голову в плечи, ожидая бури.

— Виноват, барыня. Рука соскользнула. Тяжелая, зараза, скользкая... Вычитайте из жалования. Хоть шкуру спустите.

Он зажмурился, явно ожидая визга, пощечины или брошенного предмета - стандартного арсенала прежней хозяйки.

Я выдохнула, заставляя сердце вернуться из горла обратно в грудную клетку. Подошла ближе. Стекла было много. Большие, острые куски треугольной формы, длинные кинжалы и мелкая крошка. В голове щелкнуло.

— Шкуру спускать не будем, она тебе еще пригодится, — спокойно сказала я, присаживаясь на корточки (осторожно, чтобы не порезаться). — А из жалования вычитать нечего, его и так нет.

Бертс открыл один глаз.

— Не будете ругаться?

— Зачем? Зеркало уже разбито. Зато... — я подняла один крупный осколок и поймала им тусклый луч света от окна. Зайчик прыгнул на ствол мандарина. — Зато теперь у нас есть не два зеркала, а пятьдесят маленьких.

— И чаво? — не понял конюх.

— Бертс, тащи ту старую ширму из гардеробной. И молоток с гвоздями. Мы сделаем мозаику.

Следующие два часа мы изображали кружок очумелые ручки. Целое зеркало мы установили напротив самого светлого участка окна, под углом, чтобы оно ловило скудный дневной свет и швыряло его вглубь комнаты. А с разбитым пришлось повозиться.

Мы взяли деревянные створки ширмы. Я раскладывала осколки под разными углами, а Бертс прибивал их мелкими гвоздиками, загибая шляпки, чтобы стекло держалось. Получился жутковатый, но эффективный арт-объект: изогнутая стена из ломаных зеркал.

Когда мы установили эту конструкцию полукругом за деревом, эффект превзошел ожидания. Даже тусклый, серый свет зимнего дня, попадая в эту ловушку, начинал метаться, дробиться и умножаться. Мандариновое дерево оказалось в перекрестном огне отражений. Оно буквально светилось, окруженное ореолом сияния.

— Лучше, чем я ожидала, — удовлетворенно хмыкнула я, вытирая руки. — Теперь каждый луч, который попадет в оранжерею, будет работать на нас трижды.

— Чудно... — пробормотал Бертс, глядя на сверкающее дерево. — Прямо алтарь какой.

Вечер опустился на Стылый Дол, укрыв его синим одеялом сумерек. Я снова сидела на кухне. На этот раз я никуда не спешила. Гроссбух с долгами остался наверху, но цифры из него выжгли мне мозг. Пятьдесят тысяч. Эта сумма пульсировала в висках.

Матильда поставила передо мной свежий чай (с добавлением сушеной мяты, которую она нашла в закромах) и села напротив, штопая мой бархатный жакет, пострадавший во время навозной битвы.

Я грела руки о кружку, глядя на огонь в печи. Мне нужна была информация.

— Матильда, — начала я тихо, не поднимая глаз. — Скажи мне... Только честно. Я была совсем плохой?

Служанка замерла с иголкой в руке. Настороженно посмотрела на меня.

— К чему такие вопросы-то на ночь глядя?

— К тому, что я сегодня нашла гроссбух генерала. И увидела долги.

Матильда тяжело вздохнула, отложила шитье и сложила руки на коленях. В её глазах мелькнула жалость - не ко мне, а к той ситуации, в которой мы все оказались.

— Плохой? — переспросила она задумчиво. — Да нет, не злодейкой вы были, Элеонора Карловна. Вы были просто пустышкой. Уж простите старую дуру за прямоту. Как кукла фарфоровая. Красивая, да внутри звон. Вам казалось, что деньги - они как воздух, сами собой берутся.

— А генерал? — я подняла на неё взгляд. — Он любил меня?

Это был главный вопрос. Если он любил её безумно и потакал капризам - это одно. Если ненавидел и терпел другое.

— Любил, — уверенно кивнула Матильда. — Поначалу-то, как привез вас из столицы, так надышаться не мог. Вы ж молоденькая были, яркая. Он вам всё: и балы, и наряды. Думал, порадует - вы и оттаете, домом займетесь, теплом его окружите. Он ведь человек военный, суровый, ему ласки хотелось. А вы...

Она махнула рукой.

— А я?

— А вы нос воротили. Фи, солдафон, фи, казарма. Всё вам не так, всё не эдак. Скучно вам было. Вот и начали играть. Сначала по мелочи, потом по-крупному. А он всё прощал. Счета оплачивал, зубы сцепив. Верил, что перебеситесь.

— Долго верил?

— Три года. Пока вы имение его матери не заставили продать. Он тогда почернел весь. Пришел, помню, на кухню, сел вот на это самое место и говорит: «Всё, Матильда. Кончилась моя война. Проиграл я».

У меня внутри всё сжалось. Образ сурового тирана рассыпался, уступая место образу уставшего мужчины, который пытался купить любовь жены, но купил только билет в долговую яму.

— Значит, ссылка - это не наказание? — уточнила я.

— Это спасение, — жестко сказала Матильда. — От вас самой спасение. И от тюрьмы долговой.