Замочная скважина - Джиджи Стикс

предательски прогорклый привкус масла, прилипший к нёбу. Но что-то гнало меня прочь из этих каменных стен, втягивало на свежий, солёный воздух. Я выскользнула через кухонную дверь на просторное каменное патио.

Утреннее солнце, бледное и водянистое, пробивалось сквозь клочья тумана, подсвечивая ухоженные сады, которые геометричными террасами спускались к чёрной линии леса. Но не это манило. Издалека, сквозь тишину, доносился низкий, непрерывный рёв — гулкий, животный, от которого вибрировала не только грудь, но и кости. Я не видела океана, но он звал меня, как древняя, беспощадная сирена.

Я пошла по узкой гравийной тропинке, петляющей между живыми изгородями, подстриженными с такой безупречной жестокостью, что они напоминали очертания тюремной решётки. С каждым шагом воздух становился тяжелее, насыщеннее солью, а рёв нарастал, пока не начал глушить собственные мысли, забивая уши своим монументальным шумом.

Тропинка привела меня к разрыву в зелёной стене, и прежде чем я успела осознать, куда ступаю, мир передо мной обрушился.

Я не подозревала, что в поместье Рочестер есть собственный утёс. Чёрная, мокрая скала обрывалась прямо у моих ног, уходя в пугающую, бездонную глубину. Далеко внизу белая пена, бешеная и яростная, разбивалась об острые, как клыки, камни, и от этого зрелища всё внутри переворачивалось. Ветер, свирепый и неумолимый, рвал на мне волосы, швырял их в лицо, принося с собой не просто запах соли, а дыхание чего-то древнего, дикого и абсолютно безразличного. Оно было так похоже на призрак свободы, что становилось страшно.

Вдыхая этот густой, солёный воздух полной грудью, я сделала шаг вперёд, затем ещё один, пока пальцы босых ног не свесились в пустоту над пропастью. Всего один шаг. Один неверный вздох. Вот и всё, что нужно.

Волны внизу были слепы и безжалостны. Они с рёвом бились о скалы, снова и снова, с тупой, механической силой, словно пытались раскрошить сам остров, раздробить его в мелкую крошку и унести в свою бездну.

Кто бы мог подумать, что я окажусь на краю света? Кто бы мог подумать, что мне придётся бежать во второй раз? Эта мысль жалила, как оса. В шестнадцать, сбегая из дома брата Мэтью, я была уверена, что наконец нашла путь к настоящему счастью — тому самому, о котором родители твердили, что оно греховно. Тогда не имело значения, что я бросала всё позади. Или что возвращение означало бы для меня верную смерть. Я рисовала в воображении свободу, приключения, даже любовь.

Первые месяцы в Бомонт-Сити казались волшебными. Да, мне приходилось развлекать толпы мужчин, но быть содержанкой было в тысячу раз лучше, чем женой. Я думала, что начинаю с чистого листа.

Но я вернулась к тому же самому. Прячусь в чужом доме, вздрагиваю от каждой тени, выдаю себя за другую.

Ветер усилился, завывая в ушах. Я обхватила себя руками, пытаясь унять дрожь. Внизу, в клубящейся белой пене, что-то тёмное беспомощно покачивалось на волнах.

Может, коряга. Может, клубок водорослей.

А может, тело. Вроде того, что я оставила позади.

Я наклонилась вперёд, цепляясь взглядом за этот тёмный комок. Волны подхватывали его, швыряли о камни с глухим, далёким стуком, затем откатывались, унося обратно в зелёную пучину, прежде чем с новой силой выплюнуть на берег. После нескольких таких бросков объект исчез, поглощённый пеной.

Дыхание спёрло в горле. Неужели всё так плохо? Неужели я просто позволю этому морю забрать меня?

Перед глазами всплыло лицо Гила. То, как он смотрел на меня в последний раз — словно на мусор, после того как его босс вышвырнул меня за дверь. Как он снова и снова выбирал их, а не меня, несмотря на все шепоты в темноте, на все пустые обещания.

Я сделала ещё один, неуверенный шаг вперёд, почти заворожённая этим бездонным, яростным хаосом внизу. Может, там и правда будет лучше. Среди холодных скал и солёной воды. Тогда не пришлось бы больше бежать. Лгать. Оглядываться.

— Что ты делаешь?

Голос рассек воздух позади меня, острый и чёткий, как лезвие бритвы. Я резко обернулась, и сердце ударило в грудную клетку с такой силой, что в глазах потемнело.

Эдвард Рочестер стоял в проходе между живыми изгородями, руки за спиной. Солнечный свет серебрил проседь на его висках, отчего глубокие тёмные глаза казались ещё более пронзительными. Он смотрел на меня с такой невероятной интенсивностью, что во рту мгновенно пересохло. При дневном свете он казался ещё более монументальным — его резкие, аристократические черты и скрытая под дорогим костюмом сила дышали абсолютной, неоспоримой властью.

Дыхание участилось — от шока, от внезапности его появления. Но в основном от того, как эта власть, запечатлённая в мраморе его лица, отзывалась во мне низким, тёмным гулом.

— Я просто… — я провела языком по пересохшим губам, и его взгляд, тяжёлый и неотрывный, проследовал за этим движением. — Просто любовалась видом.

— Я знаю, что ты делала.

Страх, острый и ледяной, пронзил меня насквозь. Пальцы похолодели. Неужели он уже знает? О полиции? Об убийстве?

— Что ты имеешь в виду? — слова вырвались сдавленным, паническим шёпотом.

Он сделал шаг вперёд, и ветер донёс до меня его запах — тот самый дорогой, пряный одеколон, от которого когда-то подкашивались ноги. — Я стоял на этом самом уступе, когда умерла моя жена. Хотел размозжить голову о камни и покончить со всем этим.

— Нет… — я замотала головой, пытаясь отрицать то, что он на самом деле сказал, но он поднял руку, и на его губах появилась мягкая, печальная улыбка.

— Горе заставляет думать о том, о чём не стоит. Уверяю тебя, я не осуждаю.

Плечи бессильно опустились от волны облегчения, такой сильной, что закружилась голова. Почему мой первый порыв — всегда ожидать разоблачения? — Как ты… — я с трудом сглотнула, пытаясь вернуть голос. — Как ты справился? С потерей?

Что-то промелькнуло в его глазах — тень глубже, чем просто боль. — Селин не хотела бы, чтобы я горевал вечно. Она говорила, что время может исцелить даже самое разбитое сердце.

Он поднес ладонь к груди, прямо к тому месту, где должно биться сердце. Мой собственный пульс отозвался учащённым стуком. Этот жест — точная копия того, что сделал человек в маске прошлой ночью в саду. Я застыла, слишком измотанная, чтобы понять, что это значит, но тело отреагировало само.

Не задумываясь, я тоже положила ладонь на грудь. — А… становится легче?

Он одарил меня задумчивым, тёплым, почти ласковым взглядом. — После