Замочная скважина - Джиджи Стикс

class="p">Ближе к концу третьей недели я увидела в саду, за лужайкой, мужчину без рубашки. Чёрные волосы, мускулистая, загорелая спина, потные выцветшие джинсы. Он стоял ко мне спиной, чиня какую-то часть ограды. Пульс застучал в висках. Наконец-то. Ещё один человек.

Я почти побежала через сад, и сердце колотилось уже не от страха, а от предвкушения нормального, пусть даже мимолётного, общения. Но чем ближе я подходила, тем быстрее он работал, пока наконец не начал лихорадочно собирать инструменты, чтобы скрыться за группой старых яблонь.

Если это тот же садовник, что игнорировал меня раньше, не стоит пугать его своим отчаянным видом. Но к тому времени, как я добралась до места, он уже исчез, не оставив следов, кроме свежих зарубок на коре и запаха пота.

— Эй? — окликнула я, и голос прозвучал жалко и глухо в тишине. — Я просто хотела представиться!

Ничего. Даже листья не шелохнулись.

Решив, что с меня хватит игнорирования, я углубилась в сад, за пределы ухоженного фруктового сада, в дикие заросли. Вокруг смыкались неухоженные кусты, цепляясь за моё платье колючками, пока я не наткнулась на растрескавшуюся каменную тропинку. Она вела к крошечному, обветшалому домику садовника, почти полностью скрытому буйством шиповника и жимолости.

Место выглядело давно заброшенным. Крыша поросла мхом, окна были паутиной трещин. Пожелтевшие занавески свисали изнутри, как снятая кожа. Пока я обходила здание, волосы на затылке и руках встали дыбом.

Кто-то наблюдает.

Я резко обернулась, впиваясь взглядом в чащу деревьев, в тёмные окна особняка, во все возможные укрытия. Ничего. Ни шагов, ни пения птиц. Даже ветер затих.

А может, это просто звенит в моих ушах от напряжения.

По спине пробежала ледяная дрожь. Если этот садовник не хочет меня видеть, мне действительно не стоит настаивать. Я развернулась на каблуках и почти побежала обратно к Рочестер-Мэнор, не решаясь оглянуться, но клянусь, эти незримые глаза сверлили мой затылок всю дорогу.

В тот вечер я стояла под душем дольше обычного, подставив шею под почти обжигающие струи, пока кожа не покраснела и не заныла. Выйдя и завернувшись в полотенце, я заметила у самой двери сложенный листок бумаги.

Я подошла, дыхание застряло в горле, и подняла его. Аккуратным, наклонным, почти каллиграфическим почерком, которому место в старинных письмах, было написано:

Тебе следовало помахать в ответ.

Тепло от душа испарилось в один миг. Кровь застыла в жилах.

Не раздумывая, я распахнула дверь и высунулась в коридор. Никого. Только длинные тени и всё тот же сладковато-горький запах лекарств, въевшийся в стены. Я вернулась, захлопнула дверь на ключ и вцепилась в записку. Почерк изящный, нарочито красивый. Определённо мужской.

Я заходила по комнате, как зверь в клетке, сжимая и разжимая пальцы на бумаге. Только один человек мог написать это. Тот, что в маске. В первую ночь. Он помахал мне из сада, а я проигнорировала его. Теперь он дал о себе знать. И в его послании не было вопроса. Было утверждение. Упрек.

Резкий, отрывистый стук в дверь врезался в тишину, как выстрел.

Я замерла, сердце бешено заколотилось о рёбра. — Кто там?

— Это Фэрфакс, — донёсся знакомый, скрипучий голос.

Плечи бессильно опустились. Я приоткрыла дверь и увидела массивную фигуру в чёрном, её лицо, как всегда, скрывала маска, а глаза смотрели на меня с привычным холодным безразличием.

— Да? — хрипло выдохнула я.

— Мистер Рочестер желает видеть вас в своём кабинете.

— Он… вернулся? — спросила я, голос дрогнул.

— Сейчас, — бросила она односложно и развернулась, чтобы уйти, её тяжёлые шаги отдавались по коридору мерным, похоронным боем.

Сердце забилось с новой, дикой силой. Чувство было смутным и тревожным. Страх и то самое, острое предвкушение сплелись внутри в тугой, колючий узел. Наконец. После почти месяца молчания, забвения, мистер Рочестер потребовал моего присутствия.

Мне всё равно, чего он хочет.

Пока он не собирается отправлять меня обратно.

 

ДЕСЯТЬ

ЗАМОЧНАЯ СКВАЖИНА

Ты бродишь по этим коридорам, моя дорогая, как заблудший, испуганный ребёнок — твои шаги неуверенны, взгляд скользит по стенам, выискивая то, чего не существует. Ты гоняешься за тенями по лужайке, как будто в них можно найти спасение. Ты слушаешь тишину, пытаясь разобрать в ней смысл.

Но я чувствую твой истинный голод, Аннализа. Он не в компании, не в еде. Он глубоко в тебе, в той тёмной, пульсирующей пустоте, которую ты сама боишься признать. Ты голодна по прикосновениям. По моим прикосновениям. По тому, как мои пальцы снимут с тебя эту жалкую личину невинности, как они впишут в твою кожу истинную правду о тебе самой.

Милая, заблудшая девочка. Я прекрасно понимаю, что ты ещё здесь. Я вижу, как твоё существование медленно перемалывается этой изоляцией, как оно становится тоньше, прозрачнее, податливее. Ты думаешь, что ты одна. Ты думаешь, что тишина — это просто отсутствие звука. Но это не так.

Тишина здесь — это я. Она обволакивает тебя, проникает в лёгкие, замещает собой твои мысли. Она ждёт. Я жду.

Ты жаждешь, чтобы тебя увидели. Не просто заметили, а увидели — со всей твоей грязью, грехами, ложью. Ты хочешь, чтобы тебя возжелали — не как приличную няньку, а как ту, кем ты являешься на самом деле: беглянку, убийцу, существо, созданное для тьмы. Ты хочешь, чтобы тебя трахнули — не как любовницу, а как вещь, сломали и собрали заново, придав ту форму, которую я для тебя предназначил.

Но когда я, наконец, приду за тобой, Аннализа… когда я сниму с тебя эту последнюю, хрупкую завесу иллюзий… ты не будешь молить меня продолжить. Ты будешь умолять остановиться. Ты будешь плакать, чтобы я оставил тебя в покое, в той самой пустоте, от которой сейчас так бежишь. Но будет поздно. Потому что к тому моменту тебе откроется простая истина.

Никто никогда не покидает Рочестер-Мэнор.

Если только я этого не захочу. А я… я не захочу. Ты слишком прекрасна в своём отчаянии. Ты слишком идеально вписываешься в пустоту, которую я для тебя приготовил.

Спи сейчас, если ещё можешь. Набирайся сил для нашего свидания.

Сегодня ночью я буду ближе. Намного ближе. Я буду не просто тенью за дверью или силуэтом в саду. Я буду дыханием на твоей шее, весом на твоей груди, шёпотом в твоём ухе.

Ты.

Почти.

Готова.

 

ОДИННАДЦАТЬ

Десять минут спустя я стою перед кабинетом в восточном крыле, ладони скользкие от липкого, холодного пота. Пульс отдаёт