Замочная скважина - Джиджи Стикс

Я давлю сильнее. — Её осматривал врач? Тиф опасен. Прошёл почти месяц, а…

— Миссис Фэрфакс заботится о ней, — в его голосе звучит окончательность.

Тишина повисает между нами, нарушаемая лишь тиканьем напольных часов и громким стуком моего сердца. Я бы спросила, зачем он привёз меня сюда, зная, что ребёнок болен, но если он прикажет уйти — я в полной жопе.

И всё же что-то не сходится. Никто не нанимает няню для заразного ребёнка, с которым нельзя контактировать. Я не видела признаков врача, лекарств, ничего.

Взгляд мистера Рочестера, быстрый, как удар змеи, опускается к моему декольте. Это не похотливый взгляд. Это холодная инвентаризация, каталогизация достоинств.

Дыхание застревает в груди. Я выпрямляюсь, не в силах понять, хорошо это или плохо.

Он встаёт. — Спасибо. На этом всё.

Внутри всё обрывается. Подождите. И всё? Я подаюсь вперёд. — А другие сотрудники? Кто был тот мужчина? И куда миссис Фэрфакс уходит днём? Я не видела её с тех пор…

— Мисс Берлингтон. — Его голос режет мои вопросы, как лезвие. — Вы свободны.

Эти слова ранят глубже, чем должны. Меня преследовали, бросали, втягивали в убийство. Но никогда — никогда — не выгоняли, как слугу.

Он смотрит на меня сверху вниз, его черты остры, нетерпеливы. Повторять не придётся.

Я поднимаюсь с табурета на ватных ногах, разглаживаю юбку, встречаю его ледяной взгляд и направляюсь к двери. Было глупо надеяться на общение. Такие мужчины не заинтересованы в общении. Даже если бы были, это длилось бы не дольше, чем нужно, чтобы сперма остыла.

Когда моя рука уже на ручке, он окликает: — Мисс Берлингтон. Ещё кое-что.

Я оборачиваюсь, и в груди трепещет пойманная птица надежды.

— Обращайтесь ко мне «мистер Рочестер» или «сэр». Мы не знакомы.

Последняя искра надежды гаснет в мучении. — Конечно, мистер Рочестер.

Я выхожу, сохраняя остатки достоинства, но воздух в доме стал холоднее, тяжелее. Коридоры длиннее, тени — гуще. Каждый портрет на стене, кажется, осуждает мою наивность.

К тому времени, как я поднимаюсь на второй этаж, я спрашиваю себя: зачем, чёрт возьми, он вообще вызывал? Или мне показалось, что его взгляд задержался на моей груди? Наверное, я так отчаянно жажду мужского внимания, что принимаю безразличие за интерес.

У двери моей комнаты стоит тарелка. Ни подноса, ни приборов. Два ломтя хлеба, кусок тёмного, пересоленного мяса, маринованный огурец и крошка масла. Еда от миссис Фэрфакс становится всё проще, словно я заключённая, которую кормят через щель.

Со вздохом я заношу её в комнату, закрываю дверь и прислоняюсь к ней спиной. Сбрасываю туфли. Сегодняшний вечер не был ужасен. Он даже не был привлекательным. Но никто не влюбляется так стремительно, как беглец, которому больше некуда идти.

Я отношу еду к столику у окна, складываю мясо в подобие сэндвича, прокручивая в голове каждую секунду встречи. Его отстранённость. Клиническую оценку моего тела. Взгляд, которым он смотрел на меня, будто на вещь, которую нужно внести в каталог и забыть.

Может, после убийства я потеряла хватку. Может, никогда и не была особо привлекательной. В ночь, когда я встретила Гила, мне был нужен его босс. Но Гил увёл меня в кладовку и заставил почувствовать себя динамитом. Теперь ясно — мной манипулировали. Влиятельные мужчины, кажется, невосприимчивы к тому, что я продаю.

Я откусываю кусок сэндвича. Мясо слишком солёное, с металлическим привкусом. Я запиваю водой из кувшина, глотаю ещё и ещё. К тому времени, как заканчиваю, веки наливаются свинцом, а желудок каменеет.

Резкий стук в окно заставляет меня замереть со стаканом у губ.

Затем ещё один — чёткий, как удар камешка о стекло.

Пульс взрывается, тело наливается лихорадочным предвкушением. Я ставлю стакан на пол и крадусь к балконной двери босиком.

Сквозь стекло я вижу его. Мужчину в маске. На том же месте, что и в первую ночь. Лунный свет заливает сад, превращая мир в серебро и чёрный бархат. Он смотрит на меня. Неподвижный. Терпеливый, как сама смерть.

Затем он машет рукой.

На этот раз я не медлю. Я поднимаю руку и машу в ответ.

Он слегка покачивается на каблуках, и даже сквозь маску я чувствую его довольство. Затем он манит меня — медленно, властно, перчаткой. Когда я не двигаюсь, он изображает, как поворачивает ключ в замке.

Паника, острая и электрическая, пронзает меня насквозь. Я отступаю от окна, сердце колотится как бешеное. Что, чёрт возьми, я делаю? Чего он от меня хочет?

Я дёргаю шнур, и тяжёлые портьеры смыкаются, отрезая вид. Беру стакан, выпиваю остатки воды. Что за чёрт?

Убедившись, что дверь заперта, я раздеваюсь, ложусь в постель, натягиваю одеяло до подбородка. Не то чтобы оно могло защитить от игры, в которую, кажется, я только что согласилась сыграть. Но я сдаюсь.

Даже зажмурившись, я чувствую его присутствие на лужайке. Наблюдающего. Ждущего. Он хочет, чтобы я открыла дверь. А тот низкий, тёмный пульс между ног нашептывает, что я хочу пойти к нему больше, чем хочу оставаться в безопасности.

ДВЕНАДЦАТЬ

ЗАМОЧНАЯ СКВАЖИНА

Аннализа, я иду к тебе.

ТРИНАДЦАТЬ

Несколько часов спустя какой-то звук вырывает меня из глубин тяжёлого, неестественного сна. Не громкий — тихий, чёткий скрежет металла по дереву. Я резко открываю глаза в кромешной темноте, и сердце взрывается бешеным, животным стуком ещё до того, как мозг успевает осознать, что это значит.

Он снова здесь.

Человек в маске стоит в дверном проёме, его силуэт вырисовывается в полосе лунного света, падающего с балкона. Холодный пот проступает на лбу, по спине, под грудью. По коже бегут мурашки, мелкие и острые, как иглы. Воздух вырывается из лёгких с хрипом, будто я проглотила осколки стекла. Он заполняет собой пространство, кажется нечеловечески огромным, заслоняя собой весь мир за спиной.

Я лежу неподвижно, ожидая привычного сценария. Он будет стоять и смотреть, пока я не закричу или не лишусь чувств, питаясь моим страхом, как тёмным нектаром. Мышцы напрягаются, готовясь выдержать ещё одну безмолвную пытку, пока он не растворится в тени сам по себе.

Но что-то не так.

Воздух в комнате изменился — стал гуще, тяжелее, заряженным.

И тут меня словно бьют под дых осознанием.

Я помахала ему в ответ.

Паника, холодная и липкая, сжимает горло, не отпуская. Воздух становится разрежённым, кончики пальцев немеют. Я плохо соображала. После того