Замочная скважина - Джиджи Стикс

Я резко выдохнула. Уязвимость в его тоне говорила не только о заботе о дочери. В ней читалась забота о его собственном сердце. Это было самообман, но от этой мысли щёки запылали. Я должна была сказать что-то. Что-то, что удержало бы его интерес.

— Мои последние отношения были… токсичными, — выдохнула я. Это не была полная ложь. Брак с братом Мэтью был жестоким. А Гил, каким бы идеальным он ни казался, своим предательством причинил боль похуже любого удара. — Такое место… оно стало бы для меня убежищем. От всего, от чего я убежала.

Его лицо озарилось странной, сдержанной надеждой. — Ты могла бы когда-нибудь… назвать это место своим домом?

Тоска в его голосе заставила сердце ёкнуть. — Боже, да, — прошептала я, и это прозвучало почти как молитва.

Рука мистера Рочестера сжала моё плечо. Его взгляд приковал меня к месту, глубокий и неотрывный. Я почувствовала, как земля уходит из-под ног, будто мы стоим на краю не обрыва, а чего-то нового и пугающего.

— Мисс Берлингтон?

— Да? — мой шёпот едва был слышен.

Приглушённый, но настойчивый стук, донёсшийся из глубины дома, отвлёк его. — Мне нужно уйти по неотложному делу. Ты… будешь здесь, когда я вернусь?

Сердце заколотилось в груди птицей, пытающейся вырваться. В горле пересохло. А глубоко внутри, между ног, пробудился низкий, тёмный пульс. — Конечно.

— Тогда, пожалуйста, чувствуй себя как дома в Рочестер-Мэнор, — сказал он, и его слова прозвучали как обет, как клятва. — Это такой же твой дом, как и мой.

— Обязательно, — выдохнула я, захваченная водоворотом этого безумного, опасного предвкушения.

Кивнув, он прошёл через дверь патио и растворился в полумраке холла. Я смотрела ему вслед, и кожа горела там, где он прикасался. Руки дрожали так сильно, что я прижала их к груди, пытаясь унять бешеный стук сердца.

Это не укладывалось в голове. Он говорил со мной не как с наёмной прислугой. Тёплая, тягучая волна разлилась по низу живота от одного лишь намёка на возможность… начала. Чего-то с мистером Рочестером. Я уже ждала его возвращения. И в этом ожидании была странная, сладкая мука, опаснее любой пропасти.

ВОСЕМЬ

ЗАМОЧНАЯ СКВАЖИНА

Я уловил это волнение в твоём голосе — лёгкую дрожь, сладкую, как предвестие лихорадки. Видел, как румянец, предательский и горячий, залил твои щёки, а затем пополз ниже, под грубую ткань платья, чтобы окрасить ту самую великолепную, пышную грудь.

Твои соски, моя дорогая, они вздрогнули, да? При мысли о том, чтобы навсегда остаться здесь, погребённой в этих стенах, в этой земле? Это был трепет страха или предвкушения? Ведь в самой глубине ты уже знаешь — выхода нет.

В моих владениях время течёт иначе. Ты никогда не состаришься. Не увидишь, как кожа станет дряблой, а взгляд — потухшим. Я сохраню тебя в момент наивысшего расцвета. В момент, когда страх и желание сплетаются воедино в твоих голубых глазах.

Однако, со временем, ты, конечно, сгниешь. Всё живое к этому приходит. Но не раньше, чем я наслажусь каждым аспектом твоего подчинения. Каждой слезой, каждым содроганием, каждым тихим всхлипом, который будет вырываться из твоего горла, когда ты поймёшь окончательную, прекрасную истину своего положения.

Скажи мне что-нибудь, моя милая Аннализа. Просто шёпотом. Будет ли твоё согласие восторженным? Будешь ли ты цепляться за иллюзию выбора, пока я не сниму её с тебя, как лишнюю одежду? Или, может, оно будет сомнительным — слабая борьба, игра в сопротивление, которая лишь распалит мой аппетит?

А может, его не будет вовсе? Только тихий ужас в глазах и немое понимание.

Знаешь, для меня это не имеет значения. Потому что ты уже моя. Твой шаг за этот порог был согласием. Твоё дыхание в моём доме — клятвой верности. Твоя кровь, когда придёт время, будет самой искренней печатью нашего договора.

Спи теперь. Спи спокойно. Набирайся сил.

Я навещу тебя сегодня вечером. Не как призрак, а как обещание. Как тень, которая ляжет рядом на подушку.

Тебе не нужно меня бояться.

Пока нет.

ДЕВЯТЬ

Я не видела миссис Фэрфакс с того первого, злополучного завтрака, но каждое утро, прежде чем я успеваю открыть глаза, у моей двери появляется поднос с едой. Как же я скучаю по этой женщине, которую всего несколько дней назад терпеть не могла. По вечерам в коридоре иногда раздаются её тяжёлые, неторопливые шаги — она возвращается в свою комнату. Но каждый раз, когда я распахиваю дверь, коридор пуст и безмолвен, лишь пыль кружится в полосках лунного света.

Она не шутила, говоря, что в Рочестер-Мэнор всего два сотрудника. Это она — и садовник, который упорно игнорирует моё существование, будто я призрак, бесплотное пятно на краю его зрения. Однажды я бросилась через лужайку, чтобы наконец представиться, но он просто растворился среди деревьев, будто его и не было.

Мне так одиноко, что от этого одиночества можно сойти с ума или умереть.

Мистера Рочестера тоже нигде нет. Я продолжаю ловить себя на том, что прислушиваюсь к шагам в коридоре, надеюсь увидеть его силуэт у моей двери — чтобы он дал задание, потребовал внимания, что-нибудь. Но он исчез. Будто его призрачное появление у обрыва было лишь галлюцинацией, порождённой моей тоской по человеческому контакту.

Ко второй неделе я перестала считать дни. Они слились в однородную, тягучую массу: еда, бесцельное блуждание по территории, сон, тупое всматривание в стены. Иногда я по три раза подряд проверяю одни и те же наглухо запертые двери, с идиотской надеждой, что они волшебным образом подадутся под моей рукой.

Я сижу в своей комнате у балкона, поглощаю такое количество безвкусных углеводов, что они, кажется, вот-вот разорвут швы моего платья изнутри, и размышляю, не махнуть ли автостопом куда-нибудь, чтобы увидеть другую часть острова. Но поместье — это сон, застрявший на краю света. Впереди — непроходимые леса, позади — смертоносные скалы. Каждый раз, собираясь уйти, я замираю на пороге. Не от страха, а от всепоглощающего, парализующего чувства ужаса. И это не агорафобия. Это инстинкт загнанного зверя, который чует, что за границами этой территории его ждёт не свобода, а другая, куда более страшная ловушка.

Однажды утром я нахожу другую тропинку, ведущую вниз, к подножию утёсов. Она выводит на узкий каменный уступ, а в скале зияет отверстие — словно вход в пещеру