Замочная скважина - Джиджи Стикс

унизительного разговора с мистером Рочестером, после этого отчаяния… когда человек в маске помахал, я подняла руку. Ответила. Дала ему молчаливое разрешение. Согласилась на его извращённую, немую игру.

Он здесь, чтобы потребовать свой выигрыш?

Когда он делает шаг вперёд, пульс учащается до бешеной, болезненной дроби. Маньяк в маске действительно входит в мою комнату. Половицы скрипят под его весом — низкий, угрожающий звук, от которого по коже бегут мурашки, сплетая воедино леденящий ужас и стыдное, острое предвкушение.

Всё не так, как раньше. На этот раз он не плод моего воспалённого воображения. На этот раз он реален. И он пришёл за мной.

Он приближается, и я вздрагиваю всем телом, простыня шелестит подо мной.

Дерьмо. Что, чёрт возьми, я наделала?

Его плечи расправляются, широкая грудь поднимается и опускается в полутьме, наполняя комнату тяжёлым, взволнованным дыханием. Моё сердце колотится о рёбра с такой силой, что я издаю глухой стон. Этот звук, собственный звук моего страха, отдаётся в ушах, будоража каждое нервное окончание, зажигая низкий, тёмный огонь глубоко внутри.

Я помахала. Это было, по сути, приглашением.

Я хватаю край простыни и прижимаю её к груди, как жалкий, бумажный щит.

Хочу зажмуриться, заставить его исчезнуть, но взгляд прикован к этой маске. Чёрная ткань плотно облегает его лицо, не оставляя ни единой щели. Я не вижу глаз. Не могу сказать, кто там: сам Рочестер, его шофёр, садовник или чужой психопат, приплывший с материка, чтобы выпотрошить меня, как рыбу.

Он движется вперёд, и каждый его шаг — это гвоздь в крышку моего гроба. Может, это и есть наказание. За убитого полицейского. За побег от мужа-извращенца и его отпрысков. За то, что осмелилась думать, будто могу убежать от Гила и его палачей.

Человек в маске останавливается у изножья моей кровати и смотрит на меня сверху вниз, как на добычу, упавшую в капкан. Я замираю, тело каменеет. Тишина между нами натягивается, тонкая и звонкая, как струна перед разрывом. Меня бросает в холодный пот. Грудь вздрагивает от коротких, поверхностных вдохов, которые не доходят до лёгких.

С глухим стоном он упирается бёдрами в деревянный каркас кровати, и вся конструкция содрогается от силы его толчка. Все инстинкты кричат беги. Но куда, чёрт возьми? На балкон — в ночь? Со скалы — в море? В тот жуткий, молчаливый лес? Он настигнет меня с первого же шага. Эта комната — клетка, а его огромное тело загораживает единственный выход.

— Кто вы? — слова вырываются шёпотом, хриплым от напряжения.

Ответа нет. Только эти бёдра, трущиеся о дерево в ритмичном, навязчивом движении.

— Мистер Рочестер? — голос срывается, выдавая надежду, которой быть не должно.

По-прежнему ничего.

Горло сжимает спазм. Кровать скрипит под его напором. Его молчание хуже любой угрозы. Если бы он заговорил, я бы хотя бы узнала, с каким монстром имею дело. А так… это как быть преследуемой призраком, тенью без лица.

Но что-то тёмное поднимается во мне, прорываясь сквозь страх. Та же самая часть, что не дрогнула, когда руки мужа сомкнулись на моём горле. Когда я схватила тяжёлый чугунный подсвечник и дала понять, что больше не потерплю его прикосновений. Та часть, что знает, как выживать в мире, полном хищников, — не как жертва, а как равный хищник.

Если он собирается причинить мне боль, я не сдамся безмолвно.

Я опускаю простыню, обнажая разорванный лиф ночной рубашки. Ткань тонкая, почти прозрачная, в лунном свете она ничего не скрывает. Холодный сквозняк обдувает кожу, и соски затвердевают, выступая сквозь материю. Его движения на мгновение замирают. Воздух наполняется его глубоким, животным стоном — таким низким и вибрационным, что я чувствую его в костях.

Дыхание учащается. Я сжимаю зубы, готовя мышцы.

— Чего ты ждёшь? — говорю я, встречаясь с ним взглядом сквозь непроницаемую маску. Голос звучит твёрже, чем я ожидала. — Покончи с этим.

Он бросается вперёд.

Движение настолько резкое и стремительное, что сердце падает в пятки. Задыхаясь, я тянусь к изголовью, инстинктивно ища опору, в тот самый момент, когда он срывает с меня простыню, обнажая бёдра. Я сжимаюсь в комок, но он быстрее.

Его огромная рука в перчатке обхватывает мою лодыжку. Кожаная перчатка, холодная и грубая, смыкается, как кандалы.

— Что ты… — начинаю я, но он уже тянет.

Он тащит меня к изножью кровати. Я падаю на спину, ударяюсь головой о подушки, и губы раздвигаются в беззвучном крике. Затем он подносит мою ногу к своему лицу.

Что. За. Настоящее. Блядство?

Наклонив голову, он изучает мою ступню, словно это редкий артефакт, священная реликвия. Его горячее дыхание обжигает свод стопы через щель в маске, заставляя пальцы рефлекторно сжиматься. Пульс между бёдер учащается, превращаясь в настойчивый, влажный стук. Затем он высовывает язык и быстрым, шершавым движением проводит им по коже.

Я вздрагиваю, но вторая его рука обхватывает лодыжку, удерживая ступню на месте с железной силой. Лёгкие замирают, когда он делает это снова, проводя языком от пятки до кончиков пальцев, медленно, вкушая.

Ощущение поднимается вверх по ноге — горячая, сладкая волна — и оседает глубоко в животе, в самой киске. Бёдра дёргаются назад, но его хватка только усиливается, неотвратимая, как стальная ловушка.

— Что ты делаешь? — шепчу я. Даже в ошеломлении голос звучит слишком хрипло, слишком возбуждённо.

Не обращая внимания, он проводит губами по подушечке ступни, его язык вырисовывает влажные, сложные узоры. Затем он берёт мой большой палец в рот и сосёт.

Жар его рта, влажность, давление — это вызывает такой внезапный, шоковый прилив ощущений, что я задыхаюсь. Это не боль. Это волна неожиданного, извращённого удовольствия. Я извиваюсь на спине, сжимая бёдра, пока он сосёт мой палец, словно это леденец, а его глубокие, полные наслаждения стоны пронзают меня насквозь, ударяя прямо по всем чувствительным точкам. Я дёргаю бёдрами, пытаясь создать хоть какое-то трение, но он отпускает палец с тихим, влажным хлопком. И как раз когда я думаю, что он перейдёт выше, к икре, он принимается за следующий палец. И за следующий. Как будто у каждого — свой уникальный вкус, достойный внимания.

Мой клитор пульсирует в такт его движениям. Пульс между ног становится громче, настойчивее. Киска сжимается впустую, и я чувствую, как становлюсь мокрой, по-настоящему мокрой, предательски влажной.

Это полный бред. Я должна закричать, позвать миссис Фэрфакс. Ударить его. Вместо этого я безвольно раскинулась на матрасе, будто его рот уже там, где мне