Бывшие. Голос из прошлого - Галина Колоскова

Она говорит это с таким презрением, что мне хочется броситься на неё и бить по холёному лицу, царапать, рвать её волосы. В душе ледяной холод от осознания собственной вины в том, что сын рос без отца.

— Ты… монстр, — с трудом выговариваю я. Жаль, что в руке нет пистолета. С каким удовольствием я разрядила бы обойму в эту сволочь.

— Нет! — она вдруг вскакивает на ноги, её лицо искажается новой гримасой ярости. — Я — жертва! Жертва любви! Я всё сделала ради него! Я хотела, чтобы он, оскорблённый, одинокий, пришёл ко мне! Чтобы он увидел, какая я верная, как я его понимаю! А он… — она с ненавистью смотрит на Клима, — он просто уехал! Исчез! Не ответил ни на одно моё сообщение! Он сломался и убежал, как крыса! А я осталась с тобой! Слушать твоё вечное нытьё и утирать твои слёзы! Это была моя кара! Видеть, как ты растишь его сына! Моего сына! Данил должен был быть моим!

Последние слова она выкрикивает. В них слышится настоящее, клиническое безумие. Даже Клим слегка отступает назад.

— Ты больна, Каролина, — говорит он без эмоций. Широкие брови сходятся у переносицы. — И выбора у тебя больше нет. Ты получишь квалифицированную медицинскую помощь.

— Думаешь, тебе будет легко? — она внезапно переводит взгляд на меня. Губы в ярко-красной помаде растягиваются в кровавой вампирской улыбке. — Ты думаешь, он станет идеальным папой? Он — Клим Ковалёв! Его жизнь — это сделки и миллионы! Ему не нужен твой затхлый мирок с оладьями и родительскими собраниями! Он наиграется в семью и бросит тебя! Снова! Но на этот раз он заберёт с собой сына! И ты останешься совсем одна! Совсем! Я хотя бы была с тобой все эти годы! А он? Он сбежал при первой же трудности!

Её слова ядовитыми иглами, впиваются в сердце. Она бьёт по моим самым темным страхам, которые никуда не делись.

— Хватит! — властно обрывает её Клим. Он достаёт телефон. — Всё кончено. Машина уже ждёт внизу.

Он делает звонок, коротко говорит: «Заходите».

Через минуту в квартиру входят двое мужчин в строгих костюмах. Они выглядят скорее, как бизнесмены, а не как санитары.

— Господин Ковалёв, — один из них кивает.

— Проводите эту даму в клинику «Благодарность», — велит Клим, указывая на Каролину. — Окажите ей всё необходимое внимание.

Каролина не сопротивляется. Она смотрит на меня пустым взглядом. Вся злоба, вся ненависть, вся энергия, кажется, оставили её тело. Она замирает бездушным истуканом, безвольно опустив руки.

Мужчины мягко, но настойчиво выводят её за порог. Она не оглядывается.

Дверь закрывается.

Щелчок замка за спиной отдаётся в тишине гулким эхом. Каролины для нас больше нет. Нет лжи, живущей с нами все эти годы, питавшейся нашей болью и притворявшейся дружбой. Воздух в квартире ещё вибрирует от её ядовитых слов, но сама она исчезла. Словно призрак, изгнанный в ад.

В квартире воцаряется тишина. Гробовая тишина после бури. Я смотрю на осколки хрустальной вазы на полу. Они сверкают в свете лампы, как слёзы. Слёзы моей прежней жизни, которая только что разбилась вдребезги.

На диване — след слёз Каролины с каплями крови из лепестков роз.

Я стою, не в силах пошевелиться. Её признания звучат в ушах навязчивым мотивом. Все долгие годы одиночества… вся моя боль… моя каждодневная борьба за выживание… оказались результатом больной, изощрённой фантазии.

Я чувствую, как по щекам текут слёзы. Горячие, горькие. Слёзы по украденным годам. По доверию, которое оказалось ножом в спину. По дружбе, которой никогда не было.

Клим стоит рядом, не двигаясь, не пытаясь меня обнять. Стоит, опустив голову. Мощные плечи сутулятся под невидимой тяжестью. Весь его гнев, вся холодная ярость, которую он обрушил на Каролину, испарились. Осталась только… пустота. И тишина. Такая громкая, что давит на виски. Он первый нарушает молчание. Его голос глухой, без прежней власти и силы.

— Прости, — он говорит, не глядя на меня. — Прости, что всё так вышло. Что я… не разглядел тогда её игры.

Я молчу. Что я могу ответить? «Ничего»? Но это не «ничего». Это пять лет. Пять лет одиночества, страха, отчаяния. Пять лет, когда я ненавидела его и оплакивала нашу любовь.

— Теперь ты знаешь правду, — говорит тихо.

— Да, — выдыхаю протяжно. — Теперь я знаю.

Внезапно я понимаю, что самые серьёзные разборки ещё впереди. Не с Каролиной. А с ним. И с самой собой. Готова ли я снова пустить его в свою жизнь? В жизнь нашего сына?

И что я скажу Данилу, когда он проснётся и спросит: «Мама, а кто тот дядя?»

Глава 9

Марина

Поднимаю на Клима глаза. Задаю вопрос, который жжёт не только губы, но и сердце.

— Скажи, она права? Ты… ты просто играешься? Или… ты действительно вернулся? — перестаю дышать в ожидании того, что он скажет.

Он внимательно смотрит на меня. В серых, бездонных глазах я не вижу ответа. Только ту же боль, что и у меня. И ту же неуверенность.

— Мы можем узнать об этом только одним способом, Марина, — он отвечает, и его голос звучит устало. — Нам нужно попробовать. Но сначала… сначала я хочу встретиться с моим сыном. По-настоящему. Не как призрак из радиоприёмника.

Он медленно поворачивается и делает шаг в сторону узкого коридора. Там, в конце, приоткрыта дверь в комнату Данила. Из щели пробивается мягкий свет ночника.

Он останавливается в двух шагах от двери. Его могучая фигура, уверенная и властная ещё несколько минут назад, вдруг кажется беспомощной. Он сжимает и разжимает кулаки, словно не зная, что ему с ними делать. Клим долго смотрит на полоску света под дверью, за которой спит его сын. Сын, о существовании которого он не знал все эти годы.

— Я не имею на это права, — вдруг говорит он так тихо, что я едва разбираю слова. — Не имею права стоять здесь. Не имею права на него смотреть. После всего…

Он замолкает, проводя рукой по лицу. Жест настолько усталый, такой человечный, что сердце сжимается в груди.

— Но я хочу, — в сорвавшемся голосе проскальзывает щемящая надежда. — Боже, как я хочу всё исправить. Стать… хорошим отцом. Хоть каким-то отцом. Если он… если ты… позволишь.

Во мне борются два чувства. Голос разума, выстраданный годами борьбы, кричит: «Осторожно! Он снова может причинить боль! Он чужой!» Но другой,