Бывшие. Голос из прошлого - Галина Колоскова

подсел ко мне, — вырывается у меня сдавленный шёпот. Я поднимаю на Клима глаза, полные слёз. — Я зашла выпить кофе, ждала Каролину. Он начал приставать… Я еле от него отделалась! Ушла, даже не допив! Это было… мерзко!

Клим смотрит на меня, не моргая. В его глазах буря. Он не говорит ни слова, просто ждёт.

— А это? — он пролистывает дальше. Ещё один снимок. Тот же мужчина, он будто нежно сдувает с моей щеки соринку. Я отворачиваюсь, но угол обрезан, и кажется, что я улыбаюсь. — Мне прислали эти фото анонимно. Накануне моего отъезда. С подписью: «Узнай свою невесту получше».

Я закрываю глаза, пытаясь отогнать накатившую тошноту. Всё встаёт на свои места. Встреча с приставучим незнакомцем. Моя паника. И внезапная холодность Клима в тот вечер… Он увидел то, что ему подсунули. И получил удар ревности.

— Но это не всё, — его голос пробивается сквозь гул в моих ушах. — В Нью-Йорке, через неделю, я получил письмо. С твоего, как я думал, почтового ящика.

Он снова листает экран, находит скриншот. И читает. Глухо, монотонно, вырывая каждое слово, как гвоздь.

— «Клим. Ты улетел, и это к лучшему. Я не могу больше лгать. Ребёнок не твой. Я давно встречаюсь с другим. Тот мужчина на фото — он и есть отец. Он знает о беременности и рад. Ты был просто ошибкой. Не пытайся искать меня. Я ненавижу тебя за твоё высокомерие и за то, что заставил меня чувствовать себя грязной. Прощай».

Мир переворачивается. У меня звенит в ушах. Я качаю головой, не в силах вымолвить ни слова. Нет. Нет, нет, нет! Я никогда… Я бы никогда!

— Это ложь! — наконец вырывается у меня крик, полный отчаяния и боли. Слёзы текут ручьями, я не пытаюсь их смахнуть. — Про отосланные тебе фотографии я знать не знала. А написала тебе совершенно другое! Я умоляла тебя ответить, звонила! Писала, что люблю тебя, что мы справимся, что наш ребёнок будет самым счастливым! Я отправила тебе несколько писем!

Теперь замирает он. Его лицо становится абсолютно бесстрастным, маской из льда. Но я вижу, как вздрагивает мускул на впалой щеке.

— После я не получил ни одного письма от тебя, Марина. Ни одного. Только это.

Мы смотрим друг на друга, и в воздухе повисает тяжёлое, гнетущее молчание. Два сломанных сердца. Два обманутых человека. И между нами — пропасть, вырытая чужими руками.

— А у меня… — я с трудом выдавливаю слова, роюсь в своей сумке, достаю кошелёк. Там, за потрёпанной фотографией Данила, все эти годы лежала та самая, распечатанная Каролиной фотография. — А у меня есть это.

Протягиваю ему смятый листок. Он медленно берёт его. На снимке — он. В номере отеля. Рядом с ним — яркая, улыбающаяся блондинка. Он без рубашки, на нём только полотенце на бёдрах. Она обнимает его.

— Мне Каролина сказала, что это прислала её подруга из Нью-Йорка. Что ты даже не скрываешь свои похождения. Что у тебя там целая жизнь. Что я тебя только тяну назад.

Клим смотрит на фото. И вдруг… смеётся. Коротко, горько, беззвучно.

— Это — конференция, — говорит он тихо. — На следующий день после моего прилёта. Мне на рубашку пролили красное вино. Я поднялся в номер переодеться. Эта… особа, — он брезгливо тычет пальцем в блондинку, — жена одного из партнёров. Она вломилась ко мне в номер, пьяная, пыталась приставать. Я вытолкал её за дверь. И кто-то в этот момент нас сфотографировал. Идеальный кадр.

Теперь уже я замираю. Прозрение наступает, как удар молнии. Ослепляющее, сокрушительное.

— Каролина… — мы произносим её имя одновременно, почти в унисон.

И в этом слове — абсолютная правда. Вся боль. Годы, украденные у нас.

Она в те дни не отходила от меня и имела доступ к моему смартфону, планшету. Но кто сделал фото в Нью-Йорке? Клим медленно подходит к окну, поворачивается ко мне спиной. Его плечи напряжены. Он сжимает и разжимает кулаки. Я вижу, как ярость бушует в нём, но он держит её под контролем. Железным контролем.

— Она… — он говорит, не оборачиваясь, и его голос вибрирует от сдерживаемой силы. — Она не просто солгала. Она подстроила всё это. Фото. Письма. Она втёрлась к тебе в доверие, чтобы уничтожить нас. Чтобы разлучить. Чтобы оставить меня… одного.

Он оборачивается. В его глазах я больше не вижу мальчика из прошлого. Я вижу мужчину. Грозного, могущественного, обманутого. Лишённого самого главного. Его сына. И почти пяти лет его жизни.

— Она отняла у меня тебя, — говорит он, и каждое слово падает в копилку причинённого нам зла, как стальной шарик. — Она отняла у меня сына! Заставила меня думать, что я уничтожил свою семью. Она играла нами, как марионетками. Но зачем?

Он подходит ко мне вплотную. Не касается. Но его близость обжигает.

— Ты верила ей все эти годы? — его вопрос не обвинение, а констатация страшного факта.

Я молча киваю, не в силах выдержать его взгляд.

— А я верил тем фото. Тому письму, — он говорит тихо. — Мы оба были её куклами.

Он отступает на шаг, и его лицо становится решительным, каменным.

— Хорошо, — произносит он. И в этом слове — приговор. — Каролина узнает, что бывает с теми, кто крадёт у Клима Ковалёва.

Он смотрит на меня, и в его взгляде я читаю не вопрос, а приказ. Тихий, но не терпящий возражений.

— Ты идёшь со мной. Сейчас. Мы едем к ней.

Лавина правды пришла в движение и готова смести всё на своём пути. Не знаю, что страшнее — остаться здесь, в неведении, или пойти с ним. Увидеть, на что способен новый Клим, когда его лишают самого дорогого.

Сердце бешено колотится в груди. Страх, желание справедливого возмездия и любопытство борются во мне.

— А что ты собираешься делать? — слышу, словно со стороны собственный дрожащий голос.

Он надевает пиджак точными, выверенными движениями.

— Собираюсь задать ей несколько вопросов, — его губы растягиваются в безрадостной улыбке. — А потом позвоним в полицию. У меня есть кое-какие знакомые. Узнаем, что можно сделать с историей шантажа и клеветы.

Он протягивает мне руку. Жест, призывающий следовать за ним.

— Идём, Марина. Пора забирать наше прошлое. И думать над нашим будущим.

Я, словно загипнотизированная, кладу свою дрожащую ладонь в его сильную, твёрдую руку.

Глава 7

Марина

Каролины дома не оказалось. Мы едем в мою квартиру в его машине. Роскошный, тёмный внедорожник, пахнущий кожей и дорогим одеколоном. Тяжёлое густое молчание перед бурей. Я не знаю