Бывший, которого невозможно заблокировать - Мариэль Сальвия

— Я снова видела его. Два раза за день. Утром в сквере, теперь у аптеки. Он просто стоит и смотрит, а когда я пытаюсь подойти, то исчезает. Буквально исчезает, Соня. Я не знаю, как ещё это описать.

— Мира, я знаю, ты не любишь драматизировать, но два появления за день, это не совпадение и не игра воображения. Иди в полицию. Сегодня.

— И что я скажу? Мужчина в старом пальто на меня смотрит и исчезает физически невозможным образом? Меня отправят к психиатру, а не заведут дело.

— Тогда хотя бы сфотографируй его в следующий раз. Хоть какое-то доказательство.

Мысль подруги была разумной, хоть и запоздалой. Почему она сама не подумала об этом раньше, вместо того чтобы пытаться подойти и заговорить? Мира пообещала себе, что в следующий раз сначала камера, а потом вопросы.

До мастерской она дошла без происшествий. Отперла дверь, включила свет и первым делом обошла всё помещение, проверяя каждый угол и закуток за стеллажами. Дурная, а может статься и очень полезная привычка последних дней.

Убедившись, что мастерская пуста, она занялась работой. Тонкая, почти ювелирная резьба по влажной глине. Перья крыльев требовали от мастера концентрации и твёрдости, так работа постепенно вернула ей ощущение контроля над своей жизнью и ангелом в её руках.

Часа через два крылья были почти закончены, Мира решила выйти на улицу подышать. За долгие часы мастерская наполнилась запахом мокрой глины и растворителя, и у неё начинала кружиться голова.

Она вышла на крыльцо, накинув пальто прямо поверх рабочего фартука. Тихая улица, молчавшее через дорогу кладбище. Редкие прохожие спешили домой, на противоположной стороне у кованной ограды кто-то выгуливал собаку. Мира прислонилась спиной к двери и смотрела на тёмное зимнее небо без звёзд, даже здесь в тёмном малолюдном районе, городская засветка съедала их мерцание.

— Не думал, что застану вас здесь в такое время, — голос прозвучал откуда-то сбоку. Мира резко обернулась, уже пожалев, что оставила телефон в мастерской.

В нескольких шагах от крыльца, под единственным работающим фонарём на этой улице, остальные, как правило барахлили или не светили вообще, стоял высокий мужчина в чёрном пальто.

На этот раз расстояние позволяло разглядеть лицо, и Мира смотрела на него со смесью страха и невольного любопытства, как разглядывают призрака из детских ужастиков, с которым наконец столкнулись лицом к лицу после нескольких дней преследования.

Лицо, как и поза у мужчины были абсолютно нечеловеческими. Мимические мышцы словно работали у него по другим, незнакомым Мире правилам. Красивые черты, но в каком-то ином холодном, отстранённом смысле. Острые скулы, прямой нос, как на скульптурах, что она делала. Чёрные глаза, смотрели без враждебности, но и без тепла. Скорее с внимательным, изучающим спокойствием. Возраст определить было сложно, где-то между тридцатью и сорока. Но что-то в его манере держаться подсказывало, что возраст — это скорее внешняя оболочка, чем счёт прожитых лет.

— Кто вы? — Мира постаралась, чтобы голос звучал твёрдо. — Почему вы следите за мной? Я видела вас сегодня трижды. И это не считая предыдущих дней.

Мужчина слегка наклонил голову, со странной, почти аристократической вежливостью человека, который обдумывает слова, прежде чем произнести их вслух, и не позволяет себе роскоши бросаться пустыми фразами.

— Я не слежу. Я приглядываю. Это разные вещи.

— Для меня — никакой разницы нет. — Мира шагнула вперёд к мужчине. Злость, копившаяся всё это время, наконец нашла адресата. — Вы появляетесь у моей мастерской. Потом на улице, перед самой аварией. Трижды только за сегодня. И всё это время молчите или сразу исчезаете, стоит мне подойти. Это называется преследованием, и я имею полное право обратиться в полицию.

— Обращайтесь. — Ни малейшего беспокойства не прозвучало в его голосе. — Это ничего не изменит. Полиция не найдёт способа остановить то, от чего я пытаюсь вас защитить.

Мира замерла.

— Защитить? От чего?

Он молчал, глядя на неё всё тем же изучающим взглядом, словно решая, сколько правды она способна выдержать именно сейчас. Взгляд был невыносимо тяжёлым, будто на Миру смотрели не просто глаза, а что-то куда более древнее и внимательное, чем положено скрываться за обычной человеческой судьбой.

— Не сейчас. Ещё не время для этого разговора.

— Ясно. А когда оно будет? — Раздражение взяло верх над страхом, Мира сама себя не узнавала. Ни смелость, ни дурость. — Вы появляетесь, исчезаете, говорите загадками, а я должна ждать, пока вам заблагорассудится объясниться? Кто дал вам право решать?

Что-то дрогнуло в его глазах, Мира не успела распознать до конца, но это было похоже на боль. Застарелую боль человека, который очень долго держит в душе что-то неподъёмное.

— Ты права. — Мужчина произнёс это тихо, и внезапное «ты» вместо прежнего «вы» прозвучало настолько лично, что кожа вновь покрылась мурашками, от необъяснимого и оттого ещё более тревожного узнавания. — Право не даётся. Оно либо есть, либо нет. У меня оно есть. Ты пока не понимаешь почему.

— Что это значит? — Улица перед глазами качнулась, и Мира упёрлась ладонью в стену дома. — Кто вы такой?

Мужчина шагнул вперёд, и впервые за весь разговор в его лице проступило что-то живое. Сложная смесь из нежности и усталости, такой, какую не накапливают за одну человеческую жизнь.

— Малышка Мирей, — произнёс он шёпотом. Детское прозвище, которое она забыла настолько прочно, что не смогла бы произнести его сама. Оно не существовало ни в документах, ни в разговорах, ни в её собственной памяти до этой секунды. Пока чужой голос не произнёс его с той же узнаваемой родной нежностью, с которой говорил близкий для Миры человек. Её прабабушка, умершая, когда Мире было семь лет.

— Откуда вы… — Мира, всё ещё держась за стену, на слабых ногах отступила от него на шаг. — Я никому не говорила это имя.

Мужчина смотрел на неё, и в его глазах к нежности примешивалась невыносимая печаль.

— Потому что я знал тебя ещё до того, как у тебя появилось это прозвище. И буду знать ещё долго после того, как оно снова забудется.

Мира не успела ответить. Где-то вдалеке, на соседней улице, пронзительно взвизгнули тормоза, следом раздался грохот и звон разбитого стекла.

Лицо мужчины в одно мгновение потеряло всякое спокойствие. На нём осталась лишь настоящая, острая тревога.

— Останься здесь, — бросил он властно, тоном, не терпящим никаких возражений, и, не дожидаясь её ответа, бросился к месту аварии, так стремительно, что это никак не было похоже на его прежнюю каменную неподвижностьь.

Мира смотрела ему вслед, а в голове набатом звучало одно-единственное слово, произнесённое чужим и