Развод. Грязными ногами по душе - Данна Леднива

в отдел дорогого белья. Я не хожу в такие места, моё бельё обычное, хлопковое, из масс-маркета, чёрное, серое, белое, удобное, невидимое, я не ношу кружев, не ною шёлка, не ною того, что носят женщины для мужчин, но сегодня — ношу. Продавщица молодая, лет двадцати пяти, с безупречной кожей и улыбкой, которая означает «я помогу вам стать той, кем вы хотите быть», и я не знаю, кем я хочу быть, я знаю, кем я хочу, чтобы Олег меня увидел. «Мне нужно что-то… особенное». «Для особого случая?» «Да». Она кивает, как будто понимает, она не знает, никто не знает, она приносит мне три комплекта — чёрный, кружевной, с высокой талией, бордовый, шёлковый, с тонкими бретельками, белый, почти прозрачный, с вышивкой. Я выбираю чёрный, примеряю в кабинке, смотрю в зеркало, и женщина в зеркале — не я, это другая женщина, женщина с грудью, которая не обвисла за сорок лет, женщина с талией, которая не расширилась от сидячей работы, женщина, которая sexy, женщина, для которой носят резинки для волос, но это не я, это костюм, маска, попытка. Я покупаю — тридцать тысяч за кусок ткани, я не смотрю на цену, кладу пакет в сумку, еду домой.

По дороге я думаю о том, как всё начиналось — не с Олегом, с другим, с тем, первым, но я думаю об Олеге, о том, каким он был, каким я его полюбила, каким он был до всего. Пятнадцать лет назад я работаю в госкорпорации второй год, мне двадцать шесть, я младший специалист, с амбициями, с красным дипломом, с верой в то, что мир это система, которую можно понять и победить, я красивая — не в том смысле, в котором красива Елена, а в том, в котором красивы женщины, которые знают, чего хотят, короткая стрижка — уже тогда, я отрезала косу, потому что она мешала работать, каблуки, костюмы, никаких сантиментов. Олега я вижу впервые на плацу — это корпоративное мероприятие, посвящённое Дню защитника Отечества, госкорпорация шефствует над воинской частью, мы поставляем им технику, они нам кадры, нас привозят на автобусе, человек тридцать, молодых специалистов, будущих руководителей, нас встречают на плацу, и я вижу его. Он стоит в строю — майор, тридцать один год, высокий, выше всех на голову, широкие плечи, прямая спина, лицо загорелое, с тонким шрамом над левой бровью, глаза серые, внимательные, не бегающие, он смотрит на нас, на толпу офисных работников в дорогих пальто, с вежливым, чуть усталым интересом, как смотрят на людей, которые пришли в его мир на экскурсию. Наш директор произносит речь, командир части отвечает, потом парадный марш, они идут — ровно, синхронно, сапоги бьют по асфальту — раз, два, раз, два, и я смотрю на него, он идёт во главе роты, он лучший, я вижу это не потому, что мне сказали, я вижу это по тому, как он держит голову, как он дышит, как он существует в этом строю, он часть его, он не отдельный человек, он функция строя, и в этой функции он идеален. После марша фуршет, нас знакомят с офицерами, я стою с бокалом шампанского — я не пью шампанское, но держу для приличия, ко мне подходит кто-то из молодых лейтенантов, начинает говорить, я слушаю вполуха, я смотрю через его плечо. Он стоит у стены, один, не разговаривает, пьёт что-то из стакана — не шампанское, что-то покрепче, и я вижу, как он смотрит на зал — спокойно, без интереса, без скуки, просто смотрит, как человек, который привык видеть всё и не удивляться ничему. Я подхожу к нему: «Майор Смирнов?» Он поворачивается, смотрит на меня: «Да». «Анна, младший специалист департамента логистики». «Приятно познакомиться». Его голос низкий, ровный, с лёгкой хрипотцой, голос человека, который много кричал на ветру и мало говорил тихо. «Вы только из горячей точки?» — спрашиваю я, и он смотрит на меня секунду, потом кивает: «Три месяца назад». «Как вы?» Он усмехается — коротко, уголком рта: «Нормально». «Это всё, что вы можете сказать?» «Это всё, что нужно говорить». Я смотрю на него, он смотрит на меня, и в этот момент я понимаю — я понимаю, что влюбилась, не в него, в то, что он представляет, в эту прямоту, в эту силу, в эту способность стоять у стены и не нуждаться ни в ком, в эту цельность, я раздробленная, я амбиции, карьера, планы, страхи, а он целый, он как скала, он как то, за что можно держаться, когда вокруг шторм. Мы разговариваем ещё час, он рассказывает мало, я много, он слушает, не перебивает, не улыбается вежливо, слушает по-настоящему, впервые в жизни кто-то слушает меня по-настоящему. Через три месяца мы женимся, через девять месяцев рождается Кирилл, через пятнадцать лет я стою в спальне в кружевном белье за тридцать тысяч рублей и смотрю на мужчину, который лежит на диване в трениках.

Олег дома, Кирилл у репетитора, квартира пустая, он лежит на диване в гостиной, в серых трениках, в белой футболке, смотрит в телефон, я вхожу, он поднимает глаза: «Привет». «Привет». «Ты рано». «Да». Он возвращается к телефону, я стою в дверях, смотрю на него, и я не знаю, как начать, не знаю, что сказать — «Олег, посмотри на меня», «Олег, я хочу тебя», «Олег, я та женщина, которая носит резинки для волос», это всё неправда, я не та женщина, я не умею, я не хочу, но я должна, я должна попробовать, я должна вернуть его. Я иду в спальню, закрываю дверь, снимаю одежду, надеваю бельё — чёрное кружево, высокая талия, тонкие бретельки, я смотрю в зеркало, и женщина в зеркале не я, но это я, это моё тело, мои сорок один год, мои растяжки после родов, моя кожа, которая уже не такая упругая, как в двадцать шесть, мои бёдра, которые стали шире, мой живот, который не такой плоский, я не Елена, я никогда не буду Еленой, но я его жена, я мать его ребёнка, я женщина, которая спала с ним двадцать лет. Я выхожу из спальни, Олег всё ещё на диване, он поднимает глаза и замирает, он смотрит на меня секунду, две, три, потом отводит взгляд: «Ты чего?» «Я хочу тебя». Он молчит, смотрит в телефон, потом кладёт его на стол, встаёт: «Хорошо». Это «хорошо» — не «я тоже хочу», не «ты красивая», не