Развод. Грязными ногами по душе - Данна Леднива

я думаю о том, как он разговаривает, каким голосом, смотрит ли в глаза, улыбается ли, и я не знаю ответов на эти вопросы, хотя должна была бы знать, потому что я его жена двадцать лет, но я не знаю, и это незнание как заноза, как кость в горле, как то, от чего не избавиться, пока не вытащишь.

Сворачиваю с трассы на грунтовку, она ведёт к объекту, и грунтовка разбита, как и положено грунтовке в ноябре, колеи глубокие, грязь по ступицу, и я еду осторожно, потому что моя машина не внедорожник, а седан, который предназначен для асфальта, а не для распутицы, и я думаю, что надо было взять служебный кроссовер, но не взяла, потому что хотела свою, личную, как будто это важно, как будто это имеет значение, и вот, не имеет. На середине пути колесо уходит в колею, и машина садится брюхом на грязь, и я чувствую, как она проваливается, как буксуют колёса, как грязь летит из-под них, и я жму на газ, бесполезно, машина не едет, она стоит, и вокруг ни души, только дождь, только серое небо, только поле по обе стороны дороги, и я сижу в машине и смотрю на это поле, и думаю, вот оно, вот оно, это метафора, это всё, что есть, это я, застрявшая в грязи, и никто не придёт, и никто не поможет, и я одна.

Но я не одна.

Через десять минут, может, через пятнадцать, я не смотрю на часы, я вижу в зеркало заднего вида машину, старую «Ниву», грязную, с багажником на крыше, и она едет медленно, аккуратно, объезжая лужи, и я узнаю её, это машина Олега, я видела её на фотографиях, которые он присылал мне с объекта в первые месяцы, когда ещё присылал, когда ещё считал нужным сообщать, где он и что делает, и я смотрю на эту машину, и внутри не радость, не облегчение, что-то другое, что-то похожее на страх, на ожидание удара, на то чувство, которое бывает перед тем, как ты узнаешь что-то, чего не хочешь знать.

«Нива» подъезжает, останавливается рядом, и из неё выходит Олег, в куртке, в резиновых сапогах, с лицом, которое я знаю двадцать лет, но которое сегодня выглядит другим, не тем, что дома, не тем, что в спальне, не тем, что за столом, когда он ест яичницу и смотрит в газету. Он подходит к моему окну, стучит по стеклу, я опускаю его, и он наклоняется, и я вижу его лицо близко, близко, как пятнадцать лет назад, на плацу, когда он смотрел на меня и говорил «нормально», и я понимаю, что он красивый, что он всегда был красивым, что я просто перестала это замечать, перестала видеть, как перестают видеть обои в комнате, в которой живут годами.

— Что случилось? — спрашивает он, и голос его ровный, деловой, без раздражения, без удивления, как у человека, который привык, что машины застревают, и привык их вытаскивать.

— Застряла, — говорю я, и голос мой тоже ровный, деловой, как у двух незнакомцев, которые встретились на дороге.

— Вижу. — Он оглядывается. — Сейчас вытащим.

Он идёт к «Ниве», достаёт из багажника трос, старый, потёртый, с металлическими крюками на концах, и я смотрю на него через лобовое стекло, как он привязывает трос к своей машине, как проверяет узел, как возвращается ко мне, и я думаю, он умеет, он всегда умел, он человек, который умеет делать вещи руками, который не боится грязи, который не брезгует работой, и я не такая, я боюсь грязи, я брезгую работой, я женщина, которая сидит в стеклянном кабинете и подписывает бумаги, и я не знаю, как привязать трос, не знаю, как вытащить машину, не знаю, как жить в этом мире, в мире грязи и тросов и резиновых сапог.

Он подходит к моему окну снова.

— Сейчас потянем, ты держи руль прямо, не газуй, понял?

— Поняла.

Он кивает, идёт к своей машине, садится, и я слышу, как ревёт двигатель, его, потом мой, и машина дёргается, и я чувствую, как меня вытаскивают, как грязь чавкает под колёсами, как трос натягивается, как медленно, сантиметр за сантиметром, я выбираюсь из колеи, и вот уже колёса на твёрдой земле, и вот уже я свободна, и я сижу в машине и дышу, и смотрю, как Олег выходит из «Нивы», как сматывает трос, как идёт ко мне, и я опускаю стекло, и он наклоняется, и я вижу, он улыбается.

Он улыбается.

Не мне, просто улыбается, потому что всё получилось, потому что он мужчина, который вытащил машину из грязи, потому что он сильный, умелый, нужный, и он улыбается так, как не улыбался мне, может, год, может, два, может, с тех самых пор, как я перестала спрашивать, как он, перестала слушать, что он говорит, перестала видеть в нём человека, а не функцию.

— Спасибо, — говорю я, и он кивает.

— Ничего, бывает. Ты осторожно, тут дальше ещё хуже, объезжай лужи слева, там тверже.

— Хорошо.

Он собирается уйти, и я, не знаю почему, не понимая, зачем, говорю:

— Олег.

Он останавливается. Поворачивается.

— Да?

И я хочу спросить про резинку, про ту, чёрную, с бусинами, про ту, что лежит в моём кармане халата, про ту, что я нашла в его рюкзаке в час ночи, когда не могла уснуть, я хочу спросить, чья она, откуда она, почему она у него, я хочу и не могу, потому что если я спрошу, он поймёт, что я знаю, а если он поймёт, что я знаю, всё кончится, всё рухнет, всё то, что ещё держится на честном слове, на инерции, на привычке, всё рассыплется, как карточный домик, как стекло, которое треснуло на причале и которое я до сих пор не разбила окончательно.

И я молчу.

— Что? — спрашивает он, и я вижу, как его улыбка гаснет, как он снова становится тем, домашним, тем, который смотрит сквозь меня, тем, который говорит «хорошо», когда я прошу о сексе.

— Ничего, — говорю я. — Спасибо ещё раз.

Он кивает. Идёт к «Ниве». Садится. Заводит двигатель. Разворачивается и едет обратно к объекту, и я смотрю ему вслед, и вижу, как он подъезжает к вагончику, где сидят рабочие, как выходит из машины, как к нему подходят трое, четверо, в куртках, в касках, с лицами, обветренными, уставшими, и я вижу, он разговаривает с ними, и он улыбается, он шутит, он хлопает кого-то по плечу,