Развод. Грязными ногами по душе - Данна Леднива

Я стою. Смотрю в окно. Дождь пошёл, капли бьют по стеклу, и мир за стеклом размывается, становится нечётким, как акварель, которую намочили.

— Что случилось?

— Ваш сын ударил другого ученика, разбил ему нос, пострадавший написал заявление, вашему сыну пятнадцать лет, он подлежит административной ответственности, прошу приехать как можно скорее.

— Я буду через сорок минут.

— Хорошо. Ждём.

Я кладу трубку. Стою. Смотрю в окно. Внутри не страх, не паника, что-то другое, что-то похожее на оцепенение, на то чувство, которое бывает, когда ты падаешь с высоты и ещё не ударился, но уже знаешь, что ударишься, и уже не можешь ничего изменить, и просто летишь, и ждёшь удара.

Я беру телефон. Звоню Олегу.

Гудок. Второй. Третий.

— Да.

Голос Олега ровный, деловой, как всегда, как у человека, который на объекте, который занят, которому не до личных звонков.

— Олег, Кирилл в полиции.

Пауза. Короткая, но я слышу её, слышу, как он на том конце провода замирает, как он перестраивается, как он переключается с рабочего режима на что-то другое.

— Что случилось?

— Драка. Разбил кому-то нос. Я еду в отделение.

— В какое?

— Тропарёво-Никулино.

— Я сейчас на объекте, у нас сдача этапа, я не могу.

— Олег, это наш сын.

— Я понимаю. Но я не могу. Там наряд, заказчик, я не могу просто взять и уехать.

Я стою у окна. Смотрю на дождь. Капли бьют по стеклу, и я думаю, что он прав, что он не может, что у него работа, что у него обязательства, что он не может бросить всё и приехать, потому что он Олег, он мужчина, он ответственный, он не такой, как я, я могу бросить всё, я могу приехать, я могу оставить совещания, звонки, дела, потому что я мать, потому что это мой сын, потому что я должна.

— Хорошо, — говорю я. — Я сама.

— Позвони, когда заберёшь. Скажи, что с ним всё нормально.

— Хорошо.

Я кладу трубку. Стою. Смотрю в окно. И внутри что-то ломается, не трещина, не провал, что-то более тихое, более окончательное, что-то похожее на каплю, которая переполняет чашу, но чаша не разбивается, просто переливается через край, и вода течёт по столу, по полу, и ты стоишь и смотришь на это, и не можешь ничего сделать, потому что уже поздно, потому что чаша уже переполнена, и ты просто ждёшь, пока всё вытечет.

Я беру сумку. Пальто. Выхожу из кабинета. Иду к лифту. Спускаюсь. Сажусь в машину. Еду.

Отделение полиции находится в старом здании, кирпичном, с облупившейся краской на стенах, с решётками на окнах первого этажа, с запахом, который я узнаю сразу, запах, который невозможно спутать ни с чем, запах дешёвой мебели, табака, пота, страха. Я вхожу, и дежурный поднимает на меня глаза, усталые, равнодушные, и я понимаю, что для него я просто очередная мать, которая пришла забирать очередного сына, и я думаю, сколько таких, как я, прошло через этот коридор, сколько таких, как Кирилл, сидело в этих кабинетах, сколько таких, как Олег, не приехало, потому что не могло, потому что работа, потому что наряд, потому что обязательства.

— Я к участковому, по делу Смирнова Кирилла.

— Третий кабинет, налево.

Я иду. Коридор длинный, с лампами дневного света, которые мигают, с полом, который скрипит под ногами, с дверями, за которыми слышны голоса, тихие, приглушённые, как в больнице, как в морге, как в месте, где решаются чужие судьбы, и ты не можешь ничего изменить, только ждать, только надеяться, только молиться, чтобы всё обошлось, чтобы всё закончилось, чтобы ты мог вернуться домой и забыть, что это было, что это случилось, что это коснулось тебя.

Третий кабинет, налево. Я стучу.

— Войдите.

Я вхожу. За столом сидит женщина, лет сорока пяти, с усталым лицом, с очками на носу, с папкой перед собой. Она поднимает на меня глаза.

— Вы мать?

— Да.

— Садитесь.

Я сажусь. Она открывает папку. Листает.

— Ваш сын Кирилл Смирнов, пятнадцать лет, сегодня на перемене в школе ударил ученика девятого класса, Павлова Дмитрия, разбил ему нос, пострадавший доставлен в больницу, диагноз закрытый перелом носа, он написал заявление, ваш сын задержан, сейчас он в соседней комнате, вы можете с ним поговорить, но сначала мне нужно задать вам несколько вопросов.

Я киваю. Она задаёт вопросы, стандартные, формальные, как в анкете, как в протоколе, и я отвечаю, автоматически, не думая, потому что я не здесь, я не в этом кабинете, я не перед этой женщиной, я где-то в другом месте, я в машине, я еду, я думаю о Кирилле, о том, что он сделал, о том, почему он это сделал, о том, что я должна сказать ему, что я должна сделать, чтобы всё это закончилось, чтобы он не получил судимость, чтобы он не попал в колонию для несовершеннолетних, чтобы его жизнь не была сломана, чтобы он мог вернуться в школу, к друзьям, к нормальной жизни, к жизни, в которой нет полиции, нет заявлений, нет переломанных носов.

Женщина закрывает папку.

— Хорошо, Анна Сергеевна. Я понимаю, что вы переживаете, но ситуация серьёзная, ваш сын совершил правонарушение, он подлежит административной ответственности, но учитывая, что это первый раз, учитывая, что он несовершеннолетний, учитывая, что вы готовы возместить ущерб, мы можем ограничиться профилактической беседой и постановкой на учёт, но вам нужно будет прийти с ним на беседу к инспектору по делам несовершеннолетних, и вам нужно будет написать объяснительную.

— Я напишу, — говорю я. — Я сделаю всё, что нужно.

— Хорошо. Тогда я сейчас приведу вашего сына, вы поговорите с ним, а потом мы оформим документы.

Она встаёт. Выходит. Я сижу одна в кабинете. Смотрю на стену. На стене календарь, старый, с изображением котёнка, и я думаю, что это сюрреализм, что я сижу в полицейском участке, и передо мной календарь с котёнком, и я думаю, что мир сошёл с ума, что реальность стала неправдоподобной, что я попала в чужой сон, из которого не могу проснуться.

Дверь открывается. Входит Кирилл.

Он выглядит нормально, не побитым, не избитым, просто уставшим, с красными глазами, с сжатыми губами, с руками в карманах, и я смотрю на него, и внутри не злость, не облегчение, что-то другое, что-то похожее на боль, на то чувство, которое бывает, когда ты видишь человека, которого любишь, и который страдает, и ты не можешь ничего сделать, не