Развод. Грязными ногами по душе - Данна Леднива

— Мама.

— Кирилл.

Я встаю. Подхожу к нему. Хочу обнять, но не обнимаю, потому что он не тот мальчик, которого я могу обнять, он уже не ребёнок, он уже мужчина, пусть и пятнадцатилетний, пусть и с красными глазами, пусть и с руками в карманах, он уже не тот, кто бежит ко мне, когда ему страшно, кто прячется за мою спину, кто плачет, когда больно, он уже тот, кто дерётся, кто разбивает носы, кто попадает в полицию, кто сидит в полицейском участке и ждёт мать, потому что отец не приехал.

— Почему ты это сделал?

Он пожимает плечами.

— Он назвал меня маменькиным сынком.

Я смотрю на него. Он смотрит на меня. И я вижу в его глазах не раскаяние, не страх, что-то другое, что-то похожее на вызов, на то чувство, которое бывает, когда ты устал защищаться, устал оправдываться, устал быть тем, кем тебя хотят видеть, и ты просто делаешь то, что считаешь нужным, даже если это неправильно, даже если это плохо, даже если это приведёт к последствиям, потому что тебе всё равно, потому что ты устал, потому что ты больше не можешь.

— И ты разбил ему нос.

— Да.

— Ты понимаешь, что это серьёзно?

— Понимаю.

— Ты понимаешь, что у него перелом?

— Понимаю.

— Ты понимаешь, что ты мог его убить?

Он молчит. Смотрит на меня. Потом говорит:

— А какая разница?

Я стою. Смотрю на него. И внутри что-то обрывается, не трещина, не провал, что-то более окончательное, что-то похожее на нить, которая держала меня, которая связывала меня с ним, с его детством, с его мальчишеством, с тем временем, когда он был маленьким, когда он верил мне, когда он слушал меня, когда он любил меня, и эта нить оборвалась, и я стою, и смотрю на него, и не знаю, кто он, не знаю, что с ним делать, не знаю, как его вернуть, как его спасти, как его любить, чтобы он не делал того, что он делает, чтобы он не становился тем, кем он становится.

— Пойдём, — говорю я. — Нам нужно оформить документы.

Мы идём к участковому. Она задаёт ему вопросы, он отвечает, коротко, односложно, без эмоций, как робот, как человек, который уже всё решил, который уже всё обдумал, который уже не верит, что что-то можно изменить, и я сижу рядом, и слушаю, и не вмешиваюсь, потому что я не знаю, что сказать, не знаю, как защитить его, не знаю, как сделать так, чтобы он понял, чтобы он раскаялся, чтобы он изменился, и я думаю, что я плохая мать, что я не справилась, что я не смогла, что я потеряла его, что он уже не мой, что он уже чужой, что он уже живёт свою жизнь, в которой меня нет, в которой отца нет, в которой есть только он сам, и его злость, и его боль, и его одиночество.

Документы оформлены. Мы выходим из отделения. На улице дождь, холодный, ноябрьский, и я иду к машине, и Кирилл идёт рядом, молча, с руками в карманах, с опущенной головой, и я думаю, что мы похожи, что мы оба устали, что мы оба не знаем, что делать, что мы оба хотим, чтобы всё это закончилось, чтобы мы могли вернуться домой, закрыться в своих комнатах, забыть, что это было, что это случилось, что это коснулось нас.

Я сажусь за руль. Кирилл садится рядом. Я завожу двигатель. Еду.

Молчание. Долгое, тяжёлое, давящее, как воздух перед грозой, как тишина перед ударом, как то молчание, которое бывает, когда два человека сидят рядом, и оба знают, что нужно сказать, но никто не говорит, потому что боятся, боятся того, что будет сказано, боятся того, что будет услышано, боятся того, что всё изменится, что всё рухнет, что всё кончится.

И потом Кирилл говорит.

— Где папа?

Я смотрю на дорогу. Дождь бьёт по лобовому стеклу, дворники работают, раз, два, раз, два, и я думаю, что не хочу отвечать, что не хочу говорить, что не хочу объяснять, что хочу, чтобы он просто замолчал, чтобы мы просто доехали, чтобы я просто отвезла его домой, чтобы он просто закрылся в своей комнате, чтобы я просто ушла в свою, чтобы мы просто пережили этот день, эту ночь, это утро, и чтобы всё вернулось на круги своя, чтобы всё стало, как было, чтобы всё работало, чтобы всё функционировало, чтобы всё было нормально.

Но я отвечаю.

— Папа работает.

И Кирилл смеётся. Коротко, зло, без веселья, как смеются люди, которые устали, которые не верят, которые потеряли надежду, и он говорит:

— Он работает с ней? С этой в очках?

Я резко торможу.

Машина визжит тормозами, меня бросает вперёд, ремень безопасности впивается в грудь, и я держу руль, и смотрю вперёд, и не дышу, и внутри тишина, абсолютная, звенящая, как после удара по стеклу, как после взрыва, как после того, когда всё кончилось, и ты стоишь в руинах, и смотришь на то, что осталось, и не понимаешь, как ты сюда попал, как ты дожил до этого момента, как ты пережил это, как ты дышишь, как ты живёшь, как ты существуешь.

Я поворачиваю голову. Смотрю на Кирилла.

Он смотрит на меня. И в его глазах не удивление, не страх, что-то другое, что-то похожее на усталость, на то чувство, которое бывает, когда ты долго нёс тяжёлый груз, и наконец, сбросил его, и тебе легче, но ты не радуешься, потому что ты устал, потому что ты измотан, потому что ты потратил все силы на то, чтобы нести этот груз, и теперь у тебя нет сил на радость, нет сил на облегчение, нет сил на что-либо, кроме пустоты, кроме тишины, кроме покоя, который приходит после боли.

— Ты знал?

Он молчит. Смотрит на меня. Потом кивает.

— Да.

— Давно?

— Несколько месяцев.

— Почему не сказал?

Он пожимает плечами.

— А зачем? Ты бы не поверила.

Я смотрю на него. И внутри не злость, не обида, что-то другое, что-то похожее на уважение, на то чувство, которое бывает, когда ты видишь человека, который сильнее тебя, который умнее тебя, который видит то, чего ты не видишь, который знает то, чего ты не знаешь, который живёт в реальности, которую ты не хочешь принимать, и ты уважаешь