Развод. Грязными ногами по душе - Данна Леднива

он живой, он настоящий, он тот, которого нет со мной, и я сижу в машине и смотрю на это, и внутри не боль, не злость, что-то более тяжёлое, более тихое, что-то похожее на приговор, который вынесен, но ещё не приведён в исполнение.

Он улыбается всем, кроме меня.

Я разворачиваюсь. Еду обратно, медленно, осторожно, объезжая лужи слева, как он сказал, и я думаю, он сказал, он позаботился, он хороший человек, он всегда был хорошим человеком, просто я перестала это замечать, перестала видеть, перестала ценить, и теперь поздно, теперь он улыбается другим, теперь он жив с другими, теперь он не мой.

Я доезжаю до трассы. Включаю поворотник. Вливаюсь в поток. Еду в офис.

В офисе вторник, обычный вторник, с обычными совещаниями, обычными звонками, обычной рутиной, и я сижу в кабинете, и работаю, и не думаю об Олеге, по крайней мере, стараюсь не думать, но внутри он, его улыбка рабочим, его рука на чьём-то плече, его голос, который я слышала сквозь опущенное стекло, ровный, спокойный, живой, и я думаю, почему он не такой со мной, почему он не шутит, не хлопает по плечу, не улыбается, и я знаю ответ, потому что я не даю ему повода, потому что я не та, потому что я железобетонная конструкция, как он напишет позже в своём дневнике, и я не заслуживаю его улыбки, его шуток, его жизни, я заслуживаю только его функции, его присутствия, его зарплаты, его роли отца, и я получаю это, и этого достаточно, и этого слишком много, и этого слишком мало, одновременно.

В два дня стучат в дверь.

— Войдите.

Входит Елена, и я вижу сразу, что что-то не так, она бледная, губы сжаты, в руках папка, которую она прижимает к груди, как щит, и я смотрю на неё, и думаю, вот оно, вот что-то случилось, что-то, что изменит всё, что сдвинет эту хрупкую конструкцию, которая ещё держится, но держится на волоске.

— Анна Сергеевна, у нас проблема.

— Какая?

Она кладёт папку на стол, открывает, показывает мне цифры, и я вижу, и я понимаю, и внутри не злость, не разочарование, что-то другое, что-то похожее на усталость, на то чувство, которое бывает, когда ты знаешь, что всё пойдёт не так, и оно идёт.

— Я ошиблась в расчётах, — говорит она, и голос её дрожит, совсем чуть-чуть, но я слышу, я слышу этот дрожь, и я понимаю, что она боится, что она не за проект, не за сроки, не за компанию, она боится за себя, за свою должность, за свою надбавку, за то, что я дала ей, за то, что она моя, подконтрольная, купленная, и она не хочет это потерять. — По поставкам для второго корпуса я неверно учла логистику, и срок сдвигается на шесть недель. Это срыв, Анна Сергеевна. Это серьёзный срыв.

Я смотрю на неё. Она смотрит на меня. И я думаю, шесть недель, это не три, это не четыре, это катастрофа, это доклад генеральному, это выговор, это возможно, увольнение, и я думаю, она ошиблась, она молодая, неопытная, она перспективная дурочка, как я думала раньше, и я думаю, я должна её уволить, я должна накричать, должна показать, кто здесь начальник, должна защитить компанию, защитить проект, защитить себя.

Но я не делаю этого.

Я смотрю на неё долго, молча, и она не выдерживает моего взгляда, отводит глаза, и я вижу, она знает, что я знаю, она знает не про резинку, не про переписку, не про причал, она знает что-то другое, она знает, что я не та, за кого себя выдаю, что я не просто начальница, что я женщина, которая знает, что эта девушка спит, или не спит, с её мужем, и я думаю, если я её уволю, Олег поймёт, если я её уволю, он поймёт, что я знаю, а если он поймёт, что я знаю, всё кончится, развод, скандал, дележ, Кирилл, который будет выбирать, между кем, и я не готова, я не хочу, я не могу.

И я говорю:

— Хорошо.

Она поднимает глаза, удивлённо, не веря:

— Анна Сергеевна?

— Я возьму это на себя.

— Как, на себя?

— Я скажу, что это моя ошибка, что я не проконтролировала, что я виновата.

— Но это не так, это я…

— Лена. — Я понижаю голос. — Ты новичок в должности. Ты два месяца как руководитель проекта. Если я скажу, что это твоя ошибка, тебя уволят. Если я скажу, что это моя, меня отчитают, выпишут выговор, может, лишат премии, но не уволят. Я замдиректора, я незаменима, по крайней мере, так считает генеральный. Ты заменима.

Она молчит. Смотрит на меня. И я вижу, в её глазах не благодарность, не облегчение, что-то другое, что-то похожее на жалость, на то чувство, которое испытывают люди, когда видят кого-то, кто делает глупость, кто жертвует собой ради того, кто этого не стоит, и я понимаю, она жалеет меня, она молодая, красивая, умная, она жалеет меня, сорокаоднолетнюю женщину, которая сидит в стеклянном кабинете и берёт на себя вину за её ошибку, и я думаю, она права, она имеет право меня жалеть, потому что я глупая, потому что я слабая, потому что я не та, кем должна была быть.

— Спасибо, — говорит она тихо.

— Не благодари, — говорю я. — Просто в следующий раз проверяй.

— Буду.

Она берёт папку. Разворачивается. Идёт к двери. У двери останавливается.

— Анна Сергеевна, можно спросить?

— Да.

— Почему вы это делаете?

Я смотрю на неё. Она смотрит на меня. И я думаю, почему, почему я это делаю, почему я защищаю эту стерву, эту девушку, которая отнимает у меня мужа, которая слушает с ним джаз, которая читает с ним Шолохова, которая живая, а я нет, почему я беру на себя её вину, почему я жертвую собой ради неё, и я знаю ответ, но я не могу его сказать, я не могу сказать, потому что если я её уволю, Олег поймёт, а если Олег поймёт, всё кончится, и я не готова, чтобы всё кончилось, я не готова к разводу, к скандалу, к дележу, к Кириллу, который будет выбирать, я не готова к одиночеству, к тому, что я останусь одна, без мужа, без семьи, без функции, без всего, что меня определяет, без всего, что я есть.

И я говорю:

— Потому что я твой руководитель. И это моя работа.

Она кивает. Выходит. Дверь закрывается.

Я сижу одна. Смотрю