Развод. Грязными ногами по душе - Данна Леднива

ты», не буду говорить «он мой муж», не буду делать ничего из того, что делают обманутые жёны в плохих сериалах, потому что я буду — начальником, и это моё оружие, это единственное оружие, которое у меня осталось, тогда как у неё — молодость, красота, способность слушать джаз и читать Шолохова, а у меня — власть, кресло, подпись, возможность дать ей повышение или уволить её одним движением ручки. Я знаю, что это нечестно, знаю, что это подло, знаю, что это использование служебного положения в личных целях, но я уже не про честность — я про войну, а на войне все средства хороши, как говорил Олег, когда мы только поженились: «Если враг пришёл в твой дом — не зови его на переговоры, стреляй». Я не собираюсь стрелять — пока, я собираюсь посмотреть ей в глаза.

В четверг в четыре дня я вызываю Елену к себе — она заходит через минуту, в руках блокнот и ручка, как всегда, на ней сегодня бежевый джемпер, волосы распущены, и она выглядит хорошо — свежо, молодо, так, как я уже давно не выгляжу, но я замечаю это и отгоняю мысль, потому что неважно, важно другое. «Садись», — говорю я, и она садится напротив, кладёт блокнот на колени, смотрит на меня внимательно, без вызова, без страха, как человек, который привык, что начальница вызывает его по делу. «Лена, я хочу поговорить о твоём будущем в компании», — говорю я, и она чуть приподнимает бровь: «Анна Сергеевна?» «Ты работаешь у нас два года, и за это время ты показала себя как человек, который умеет слушать, анализировать, делать выводы, — продолжаю я, — ты не совершаешь глупых ошибок, вовремя приносишь кофе, — я усмехаюсь, она усмехается в ответ, — ты перспективная». «Спасибо», — говорит она, и я киваю: «Я думаю о том, чтобы предложить тебе позицию руководителя проекта — не младшего, полноценного, с собственной командой, с бюджетом, с ответственностью». Её глаза расширяются — совсем чуть-чуть, но я вижу, это не игра, она правда не ожидала: «Анна Сергеевна, я… спасибо, это — неожиданно». «Я знаю, поэтому я и вызвала тебя — обсудить, — говорю я, — я не хочу давать тебе повышение импульсивно, я хочу понимать, готова ли ты — не профессионально, профессионально я вижу, я хочу понимать — лично». Она замирает — совсем ненадолго, на долю секунды, но я вижу, это момент, когда она понимает, что разговор не о работе: «Лично?» — переспрашивает она, и голос ровный, слишком ровный. «Да, — говорю я, — руководитель проекта — это не только цифры и сроки, это люди, это стресс, это ненормированный график, это звонки в десять вечера и выходные, которые ты проводишь с ноутбуком, я хочу знать — нет ли в твоей жизни чего-то, что может этому помешать». Я смотрю ей в глаза, и она смотрит мне в глаза — это дуэль, не словесная, взглядовая, кто первый отведёт, тот проиграл, и я не отвожу, я смотрю прямо в её зрачки — тёмно-карие, с зелёным ободком по краю, красивые глаза, и я понимаю, почему он на них смотрит, почему он ей пишет по ночам, но я не отвожу. Она держит мой взгляд секунды три, четыре, пять, потом усмехается — легко, небрежно, как усмехаются люди, которым задали неудобный, но не страшный вопрос: «Анна Сергеевна, личное — за скобками». Я киваю — медленно: «Хорошо, я рада это слышать». Я открываю папку на столе, там проект приказа о повышении, кладу его перед ней: «Посмотри — оклад плюс сорок процентов, премия квартальная, по результатам, бонус за ведение проекта — фиксированный, ежемесячно». Она смотрит на цифры, и её пальцы чуть подрагивают — я вижу, не от страха, от волнения, от радости, от всего сразу: «Анна Сергеевна, это… это очень щедро». «Ты заслужила», — говорю я, и она поднимает на меня глаза, и в этот момент я вижу всё — вижу, как она смотрит на меня с благодарностью, с лёгким восхищением, с тем самым чувством, которое испытывают люди, когда им неожиданно везёт, она не чувствует подвоха, не чувствует, что я знаю, она думает, что это удача, что это признание, что это начало, она не знает, что это надбавка из моего кармана, что эти сорок процентов — мои деньги, что этот бонус — моя зарплата, поделённая пополам, что я плачу ей за то, что она слушает её мужа, что я спонсирую её платья, её кофе, её распущенные волосы, я содержанка собственного мужа, только наоборот — я та, кто платит. Но я не говорю этого, я улыбаюсь: «Подпиши, пожалуйста, ознакомление — копия тебе, оригинал в отдел кадров». Она берёт ручку, подписывает — аккуратно, разборчиво: «Е. А. Соколова», и я смотрю на её подпись, на букву «Е» с длинным хвостиком вниз, на «А» с острым углом, красивая подпись, живая. «Поздравляю, Лена, вступаешь в должность с понедельника». «Спасибо, Анна Сергеевна, я не подведу». «Я знаю». Она встаёт, кивает, выходит, и дверь закрывается. Я сижу одна в кабинете, на столе копия приказа с её подписью, и я смотрю на неё, и вдруг внутри что-то ломается — не трещина, провал, как будто пол под ногами ушёл вниз, и я падаю в пустоту. Я замдиректора департамента, я женщина, которая только что повысила любовницу собственного мужа, я женщина, которая платит ей за то, что она отнимает у меня мужа, я абсурд, я анекдот, я та самая дура, над которой смеются в курилке. Я сжимаю кулаки — под столом, чтобы никто не видел, сжимаю так, что ногти впиваются в ладони. Нет, это не поражение, это тактика, я не отступила, я продвинулась, теперь я знаю, что она не уйдёт, она осталась, она на виду, она под контролем, я не потеряла её, я её купила. Это утешает — совсем чуть-чуть, совсем ненадолго, но утешает. Я разжимаю кулаки, на ладонях четыре красных полумесяца, я смотрю на них, встаю, иду в туалет, мою руки, смотрю в зеркало — та же женщина, только глаза другие, в глазах что-то новое, не настороженность, как после причала, не ужас, как после переписки, что-то более тёмное, более тяжёлое, что-то похожее на решимость. Я возвращаюсь в кабинет, работаю до восьми вечера.

Вечером я еду не домой — я еду в торговый центр на другой стороне города, туда, где меня никто не знает, паркуюсь в подземном гараже, поднимаюсь на второй этаж, иду