Развод. Грязными ногами по душе - Данна Леднива

Но это — не секс.

Это — душа.

Он рассказывает ей то, что не рассказывает мне. Он говорит ей о страхе, о вине, о депрессии. Он слушает с ней джаз. Он читает с ней книги. Он — с ней — живой. А со мной — функция. «Анна — железобетонная конструкция», — напишет он позже в своём дневнике. Я ещё не знаю об этом дневнике. Но я уже чувствую это здесь, в этой переписке, между строк о Шолохове и Колтрейне.

Он ей — нужен. Как мужчина. Как человек. Как тот, кого можно пожалеть.

А мне он — не нужен. Мне нужна его функция. Его присутствие. Его зарплата. Его роль отца. Его роль мужа. Мне не нужен он сам.

Или нужен?

Я не знаю. Я не знаю, потому что я давно не спрашивала. Я давно не спрашивала его, как он. Я спрашивала, как дела на объекте. Как Кирилл. Как счета. Но не — как он.

Вода в ванной стихает. Щелчок крана.

Я закрываю мессенджер. Выхожу из аккаунта. Кладу планшет на место — точно так, как он лежал, экраном к стене, зарядкой справа. Сажусь за стол. Беру свой телефон. Делаю вид, что читаю новости.

Олег выходит из ванной. В полотенце на бёдрах, мокрый, с каплями на плечах. Он проходит мимо меня, не останавливаясь.

— Кофе ещё есть?

— В чайнике. Подогрей.

— Спасибо.

Он наливает кофе. Садится напротив. Пьёт молча.

Я смотрю на него. На его мокрые волосы, на шрам на левом плече — осколок, Чечня, 2004 год. На его руки — крупные, с короткими ногтями, которые я видела в судебном коридоре, когда он писал ей сообщения.

Он пьёт кофе. Он не знает, что я только что прочитала его переписку. Он не знает, что я знаю про книги, про джаз, про депрессию. Он не знает, что я знаю, что он — живой. С ней.

Я хочу спросить его. Прямо сейчас. «Олег, ты читаешь "Тихий Дон"? Ты слушаешь Колтрейна? Ты в депрессии?» Я хочу спросить, и я знаю, что он посмотрит на меня с удивлением, потому что я никогда не спрашивала. Потому что мне было неинтересно. Потому что я была занята.

Но я не спрашиваю.

Я встаю. Иду в свою комнату. Закрываю дверь.

Сажусь на край кровати. Смотрю в стену.

Внутри — не боль. Не злость. Что-то другое. Что-то, чему я не знаю названия. Как будто я открыла дверь в комнату, о которой не знала, и увидела там чужую жизнь. Жизнь моего мужа. Жизнь, в которой меня нет. И в которой он — счастливее.

Измена с сексом — это было бы проще. Измена с душой — это приговор. Не ему. Мне.

Потому что если он нашёл кого-то, кто слушает его, кто читает с ним книги, кто жалеет его, — значит, я не слушала. Не читала. Не жалела. Значит, я — причина. Не единственная, но — причина.

Я сижу на кровати. Руки на коленях. Спина прямая. Лицо — спокойное. Я не плачу. Я не кричу. Я не бросаюсь вещами. Я — Анна Сергеевна, замдиректора департамента, и я не имею права на истерику.

Но внутри — трещина. Уже не тонкая нить, как на причале. Трещина. Широкая, глубокая, идущая от пола до потолка.

Я достаю из ящика комода резинки. Смотрю на них. Чёрные, тонкие, с бусинами.

Теперь я знаю, чьи они. Не Елены — у Елены волосы до плеч, ей не нужны резинки с бусинами. Чьи-то ещё. Или её, но другие. Это неважно. Важно, что они — в его рюкзаке. Важно, что он носит их с собой. Как талисман. Как напоминание. Как связь.

Я кладу резинки обратно. Закрываю ящик.

Встаю. Иду в ванную. Смотрю в зеркало. Короткая стрижка. Тени под глазами. Губы без цвета. Женщина, которая не носит резинок для волос. Женщина, которая не читает «Тихий Дон». Женщина, которая не слушает Колтрейна.

Женщина, которая — функция.

Я включаю воду. Умываюсь холодной. Вытираюсь полотенцем. Возвращаюсь в комнату.

Открываю ноутбук. Работаю.

Вечером Олег спрашивает: «Ты в порядке?» Я отвечаю: «Да, устала». Он кивает. Мы ложимся. Он засыпает. Я лежу с открытыми глазами.

Я не знаю, что делать. Я не знаю, как жить с этим знанием. Я не знаю, как смотреть на него завтра за завтраком, когда он будет есть яичницу и не смотреть на меня.

Но я знаю одно: я не скажу ему. Не сейчас. Не так. Я не устрою скандал. Я не выброшу его вещи. Я не позвоню Елене и не накричу на неё.

Я буду ждать. Я буду собирать. Я буду — как следователь, который ведёт дело и знает, что одного доказательства мало. Нужна система. Нужна картина. Нужен момент, когда все пазлы сложатся.

Я — замдиректора департамента. Я умею ждать. Я умею собирать факты. Я умею принимать решения.

И я приму это решение. Когда буду готова.

А пока — я лежу. Слушаю, как Олег дышит. И думаю о Колтрейне, которого я никогда не слышала. И о «Тихом Доне», которого я не читала со школы. И о том, что мой муж — живой человек, о котором я ничего не знаю.

На часах — три ночи. За окном — тишина. В кармане халата, висящего на стуле, — две резинки для волос. В ящике комода — их больше нет, я переложила. Теперь они в кармане. Ближе ко мне. Как улика. Как рана. Как начало.

Я закрываю глаза.

Завтра — воскресенье. Завтра — репетитор. Завтра — снова всё будет работать.

Но я уже не верю, что всё работает. Я уже знаю, что не работает. И это знание — тяжёлое, холодное, неопровержимое — лежит у меня в груди, как камень.

Я засыпаю под утро. Мне снится причал. Фонари. Вода. Две руки на перилах. Но теперь они касаются.

Глава 4

Я готовлюсь к разговору с Еленой три дня — не в том смысле, что записываю речь или репетирую перед зеркалом, потому что это было бы глупо и непрофессионально, а в том смысле, что собираю себя по кусочкам, как собирают чемодан в долгую поездку: проверяю, всё ли на месте, нет ли лишнего, не забудется ли важное. Я не буду кричать, не буду плакать, не буду спрашивать «почему