Развод. Грязными ногами по душе - Данна Леднива

В четыре дня вызов к генеральному.

Я иду по коридору медленно, не спеша, потому что я знаю, что там будет, я знаю, что он будет кричать, что он будет красным, что он будет стучать кулаком по столу, что он будет говорить, как так, Анна Сергеевна, как вы могли, мы же доверяли, мы же рассчитывали, и я знаю, что я буду молчать, что я буду кивать, что я буду принимать, потому что это моя работа, это моя функция, это то, что я делаю, и я делаю это хорошо, я всегда делала это хорошо, я профессионал, я железобетонная конструкция, и железобетон не трескается, железобетон выдерживает, железобетон стоит, даже когда внутри всё рушится.

Генеральный, Виктор Сергеевич, человек лет пятидесяти пяти, с красным лицом, с лысиной, с привычкой говорить громко и перебивать, и он сидит за своим столом, огромным, дубовым, с бронзовой табличкой «Генеральный директор», и он смотрит на меня холодно, без злости, без раздражения, просто смотрит, как смотрят на человека, который подвёл, который не оправдал ожиданий, который разочаровал.

— Анна Сергеевна, — говорит он, и голос его ровный, что хуже, чем если бы он кричал, — шесть недель.

— Да, Виктор Сергеевич.

— Шесть недель сдвига. Это недопустимо.

— Я понимаю.

— Вы понимаете. — Он откидывается на спинку кресла. — Объясните мне, как. Как вы могли допустить такое? Вы замдиректора, вы опытный руководитель, вы должны были контролировать, должны были проверять, должны были не допустить.

— Я виновата, — говорю я. — Я не проконтролировала. Я не проверила. Я виновата.

Он смотрит на меня. Долго. Молча. Потом вздыхает.

— Анна Сергеевна, я не понимаю. Вы всегда были надёжной. Вы всегда были точной. Вы всегда были лучшей. А сейчас вы как будто выгорели. Как будто вас подменили.

Я молчу.

— Может, вам отпуск нужен? Может, вам отдохнуть?

— Нет, — говорю я. — Мне не нужен отпуск. Мне нужна работа. Я исправлю. Я сделаю всё, чтобы минимизировать последствия. Я найду решение.

— Хорошо. — Он кивает. — Но, Анна Сергеевна, если это повторится, если это случится ещё раз, я не смогу вас защитить. Вы понимаете?

— Понимаю.

— Всё, идите.

Я встаю. Иду к двери. У двери останавливаюсь.

— Виктор Сергеевич.

— Да?

— Спасибо, что выслушали.

Он смотрит на меня, и в его глазах что-то, что я не могу разобрать, что-то похожее на жалость, на то чувство, которое испытывают люди, когда видят кого-то, кто держится из последних сил, кто вот-вот упадёт, но не падает, кто стоит, хотя уже не может.

— Идите, Анна Сергеевна, — говорит он тихо. — И берегите себя.

Я выхожу. Закрываю дверь. Иду по коридору медленно, не спеша, и я думаю, он прав, он прав, я выгорела, я не та, что была, я не та, что должна быть, я женщина, которая защищает любовницу собственного мужа, которая берёт на себя её вину, которая жертвует собой ради того, кто этого не стоит, и я думаю, почему, почему я это делаю, почему я не могу остановиться, почему я не могу сказать, почему я не могу уйти, почему я держусь за это, за эту жизнь, за этот брак, за эту функцию, за всё, что не моё, что никогда не было моим, что было иллюзией, которую я построила сама, и которую я не могу разрушить, потому что если я разрушу, не останется ничего, не останется меня.

Я дохожу до своего кабинета. Вхожу. Сажусь за стол. Открываю ноутбук. Работаю.

До восьми вечера. До девяти. До десяти.

Потом встаю. Одеваюсь. Еду домой.

Дома тишина. Кирилл у репетитора. Олег на объекте. Квартира пустая, и я хожу по ней из комнаты в комнату, и я думаю, вот она, моя жизнь, вот она, моя функция, вот она, я, женщина, которая сидит в стеклянном кабинете и подписывает бумаги, женщина, которая защищает любовницу собственного мужа, женщина, которая не может сказать, не может уйти, не может жить, и я думаю, сколько ещё, сколько я ещё продержусь, сколько я ещё буду стоять, хотя уже не могу, сколько я ещё буду железобетонной, хотя внутри всё трещит, всё рушится, всё падает.

Я иду в спальню. Ложусь на кровать, не раздеваясь, не умываясь, просто ложусь, и я смотрю в потолок, и я думаю, Олег, ты улыбаешься всем, кроме меня, ты жив со всеми, кроме меня, ты настоящий со всеми, кроме меня, и я думаю, почему, почему я не та, почему я не могу быть той, почему я не могу быть живой, почему я не могу быть собой, и я не знаю ответа, я не знаю, и я засыпаю, и мне снится плац, сапоги бьют по асфальту, раз, два, раз, два, молодой Олег идёт во главе роты, он поворачивается, смотрит на меня, улыбается, и я бегу к нему, и я не могу догнать, и я просыпаюсь, и я одна, и я лежу, и я смотрю в потолок, и я думаю, сколько ещё, сколько я ещё продержусь.

Глава 6

Звонок застаёт меня в девять утра, когда я стою у окна кабинета и смотрю на серое ноябрьское небо, из которого вот-вот польётся дождь, и я думаю о Елене, о том, как она сегодня принесёт мне кофе, о том, как она улыбнётся, о том, как я буду улыбаться в ответ, и я думаю об Олеге, о том, что он сегодня на другом объекте, за двести километров от Москвы, и я думаю о Кирилле, о том, что он в школе, что у него алгебра, что он, наверное, опять не выспался, что он, наверное, опять сидел до ночи за компьютером, и я думаю, что надо поговорить с ним, что надо, наконец, поговорить по-человечески, не как начальник с подчинённым, а как мать с сыном, и я не знаю, как это сделать, не знаю, с чего начать, не знаю, какие слова подобрать, и в этот момент звонит телефон.

Не рабочий, личный, и я вижу номер, который не знаю, московский, не мобильный, городской, и я беру трубку, и голос на том конце женский, усталый, равнодушный, голос человека, который за день звонит десяткам таких, как я, и для которого я просто очередное дело, очередная запись в журнале.

— Вы Анна Сергеевна Смирнова?

— Да.

— Я участковый отдела полиции по району Тропарёво-Никулино, ваш сын