Развод. Грязными ногами по душе - Данна Леднива

Я смотрю на неё, и она замирает, и я вижу, как её лицо меняется, как краска сходит с её щёк, как её глаза расширяются, как её пальцы сжимают бокал, и я думаю, что это прекрасно, что это именно то, чего я хотела, что это первый удар, первый, но не последний, и я жду, что она ответит, что она скажет, что она придумает, и она молчит, и я вижу, как она ищет слова, как она ищет выход, как она ищет ложь, и я думаю, что это неважно, что любая ложь будет прозрачной, что любая ложь будет прочитана, что я уже знаю ответ, что я знаю, что у неё нет мужа, что я проверяла, что я знаю всё, что я знаю про её квартиру, про её машину, про её жизнь, про её одиночество, про то, что она живёт одна, что у неё нет никого, кроме работы, кроме Олега, кроме меня, и я думаю, что это трагедия, что она молодая, красивая, умная, и у неё нет никого, и она выбрала моего мужа, и я думаю, что это не любовь, что это отчаяние, что это поиск, что это попытка заполнить пустоту, которая внутри неё, и я почти жалею её, почти, но не совсем, потому что она выбрала, потому что она знала, потому что она видела кольцо на его пальце, потому что она не остановилась.

— Анна Сергеевна… — начинает она, и голос её дрожит.

— Что? — спрашиваю я, и улыбаюсь, и пью вино. — Вы стесняетесь? Вы не хотите говорить о личном? Вы сказали мне, что личное за скобками, помните? Но сейчас мы не на работе, сейчас мы ужинаем, сейчас мы как семья, и я просто интересуюсь, как ваш муж относится к тому, что вы так много работаете.

Олег смотрит на меня, и я вижу в его глазах что-то, что я не могу разобрать, что-то похожее на тревогу, на понимание, на то чувство, которое бывает, когда ты чувствуешь, что что-то не так, но не можешь понять, что именно, и он говорит:

— Анна, зачем ты…

— Зачем я что? — спрашиваю я, и поворачиваюсь к нему. — Я просто спрашиваю. Или это запретная тема? Или у Лены нет мужа? Или у неё есть кто-то, о ком она не хочет говорить? Или это ты, Олег? Или это ты тот, с кем она работает допоздна?

Я смотрю на него, и он смотрит на меня, и я вижу, как его лицо меняется, как он понимает, как он осознаёт, что это не рабочий ужин, что это не обсуждение контракта, что это что-то другое, что-то страшное, что-то, от чего нельзя убежать, что-то, что уже случилось, что уже здесь, что уже между нами, и я думаю, что это прекрасно, что это именно то, чего я хотела, что он наконец понял, что он наконец осознал, что он наконец почувствовал то, что чувствую я, страх, ужас, панику, ощущение, что земля уходит из-под ног, что воздух кончается, что дышать нечем.

— Анна, хватит, — говорит он, и голос его твёрдый, но я вижу, что он дрожит, что он не уверен, что он не знает, как себя вести, что он не знает, что делать, что он впервые за двадцать лет не знает, как реагировать, потому что он офицер, потому что он привык к приказам, к чётким ситуациям, к понятным правилам, а здесь правил нет, здесь хаос, здесь я, и я не подчиняюсь правилам, я их создаю, я их ломаю, я их переписываю под себя.

— Что, майор, тоже устал? — говорю я, и улыбаюсь, и смотрю на него, и думаю, что это садизм, что это жестокость, что это то, чего я не должна делать, но что я делаю, потому что не могу остановиться, потому что внутри меня что-то сломалось, что-то, что держало меня, что-то, что делало меня нормальной, что-то, что делало меня человеком, и теперь этого нет, теперь есть только я, и моя злость, и моя боль, и моя жажда, жажда отомстить, жажда причинить боль, жажда, чтобы они почувствовали то, что чувствую я, чтобы они поняли, чтобы они осознали, чтобы они увидели, что они сделали, что они разрушили, что они убили.

Елена встаёт. Тихо, медленно, как человек, который не верит, что это происходит, как человек, который хочет уйти, но не может, потому что ноги не слушаются, потому что тело не подчиняется, потому что она в шоке, в ужасе, в панике, и она смотрит на меня, и я смотрю на неё, и я вижу в её глазах слёзы, но она не плачет, она держится, она молодая, она сильная, она не хочет показать слабость, не хочет показать, что ей больно, не хочет показать, что я победила, и я думаю, что она права, что она не должна показывать, что она должна держаться, что она должна быть сильной, потому что если она заплачет, если она сломается, если она упадёт, то я не получу удовольствия, потому что мне нужна борьба, мне нужно сопротивление, мне нужно, чтобы она держалась, чтобы я могла её сломать, чтобы я могла её добить, чтобы я могла почувствовать, что я сильнее, что я лучше, что я победила.

— Анна Сергеевна, — говорит она тихо, и голос её ровный, несмотря на слёзы, — я не понимаю, о чём вы.

— Не понимаете? — спрашиваю я, и смеюсь, коротко, зло, без веселья. — Хорошо. Тогда я объясню. Вы носите резинки для волос, чёрные, с бусинами. У меня короткая стрижка, мне они не нужны. Но они есть у моего мужа, в его рюкзаке, и я нашла их месяц назад, и я думала, что это ваши, но потом я поняла, что у вас волосы до плеч, вам не нужны резинки, и я подумала, что это чьи-то ещё, и я подумала, что у моего мужа есть другая женщина, не вы, а кто-то ещё, и я думаю, что это даже хуже, что он изменяет мне не с вами, а с кем-то, кого я даже не знаю, и я думаю, что вы просто его коллега, которая просто приносит мне кофе, и я думаю, что я была неправа, что я подозревала вас, и я хочу извиниться, и я хочу, чтобы вы знали, что я ценю вашу работу, и я хочу, чтобы