Реквием - Аделин Хамфрис

Но Джуд просто мягко качает головой. — Нет, — честно говорит он. — Я в порядке.

Лунный свет мягко ложится на его черты, когда он говорит это, и в груди сжимается от любви. Он осторожно откладывает гитару после, затем тянется ко мне, пальцы скользят вокруг моей талии, притягивая меня к себе на колени.

— Небо сегодня красивое, — шепчет он. — Раньше мне становилось так грустно, глядя на него, потому что оно напоминало мне о тебе. И о всех летних ночах, которые мы провели вместе, любуясь им.

— Я любила смотреть на него по той же причине, — отвечаю я шёпотом.

Что-то уязвимое мелькает на его лице, прежде чем его взгляд отводится от моего, будто он пытается собраться. Затем он снова смотрит на меня, и вдруг он кажется нервным. Его большой палец медленно гладит мою талию. — Я продолжаю думать о том, как мы теперь отличаемся.

Океан тихо бьётся внизу, пока я смотрю, как он тяжело сглатывает, его ореховые глаза отражают разбитый лунный свет.

— Я знаю, что я не тот человек, которым был раньше, — тихо признаётся он. — Иногда я чувствую это во всём. В том, как я думаю, реагирую на вещи и даже в том, как люблю тебя. — Слабый смех вырывается из него. — Кажется, теперь я люблю тебя даже хуже.

Я улыбаюсь сквозь внезапную боль, собирающуюся за глазами. — Хуже?

— Более интенсивно, — мягко поправляет он. — Как будто если с тобой снова что-то случится, я сойду с ума.

Эмоция сжимает его горло, прежде чем он продолжает.

— И ты тоже изменилась, — мягко говорит он, протягивая руку, чтобы убрать пряди тёмных волос за моё ухо. — Ты стала сильнее. Спокойнее в некоторых вещах и печальнее в других. — Его пальцы задерживаются у моей скулы. — Но, Эмма… клянусь богом, я никогда не любил тебя больше, чем сейчас. И я… должен сказать, мне очень нравится версия тебя, которая открыто говорит «блядь».

Я должна закусить щёку изнутри, чтобы не заплакать.

Он дрожаще выдыхает, прежде чем продолжить, тише теперь. — Я думаю, мы всегда будем нести части этого с собой. Может быть, всегда будут кошмары. Может быть, всегда будут шрамы. — Его взгляд отчаянно ищет мой. — Но я проведу остаток своей жизни, любя каждую версию тебя, которая существует после этого. Каждую будущую часть, с которой я ещё даже не встретился.

Слеза скатывается по моей щеке.

Выражение Джуда ломается в тот момент, когда он видит это. — Я буду защищать тебя до последнего вздоха, — страстно шепчет он. — Я буду любить тебя до конца своих дней, Эмма. Ничто из того, что случилось с нами, никогда не изменит этого.

Моё сердце слишком велико для груди.

А затем его рука осторожно скользит в карман толстовки. На мгновение мой мозг даже не осознаёт, что происходит. Не до тех пор, пока я не вижу маленькую чёрную бархатную коробочку в его руках.

Моё дыхание перехватывает.

Джуд издаёт нервный смех. — Ладно, теперь мне страшно.

Я смотрю на него в полном шоке, пока океанский ветер мягко развевает наши волосы. — Ты шутишь, — шепчу я.

— Нет. — Его голос слегка срывается. — Нет, детка. Я серьёзно. — Он осторожно двигается подо мной.

Моя челюсть отвисает, когда я смотрю на эту маленькую коробочку.

— У меня была целая речь, — говорит он с очередным задыхающимся смехом, нервно потирая затылок. — Но теперь я смотрю на тебя и едва могу думать.

Я открыто плачу.

Джуд открывает коробочку с кольцом дрожащими пальцами. И внутри лежит самое красивое кольцо, которое я когда-либо видела. Деликатные золотые ветви обвивают кольцо, как переплетённые кусочки природы, удерживая крупный бледный овальный бриллиант, который ловит лунный свет, как захваченный звёздный свет. Крошечные тёмные камни вставлены по бокам, как фрагменты ночного неба. Оно почти напоминает мне ночь, когда мы встретились.

Оно кажется драгоценным и диким.

Как мы.

— Я сделал это для тебя, — мягко говорит Джуд. — Я так много раз смотрел в ночное небо, когда был в плохом месте. Я думал о тебе и о том, что ты где-то там, существуешь под той же луной. Тем же небом.

Я смеюсь сквозь слёзы, яростно вытирая их со щёк.

Его глаза тоже влажные, когда он смотрит на меня.

— Ты спасла мою жизнь задолго до Москвы, — шепчет он. — Ты любила меня, когда я ненавидел себя. Ты осталась, когда я давал тебе все причины уйти. — Его голос дрожит сильнее. — Воспоминание о том, каково это — любить тебя… оно удержало меня здесь.

Я тяжело сглатываю, боль мелькает в его выражении и в моём.

— И даже увидев худшие части меня, — продолжает он. — Самые уродливые, блядь, части… ты всё равно смотришь на меня так, будто я достоин любви.

— Ты достоин, — сразу выдавливаю я.

Эмоция шока мелькает на его лице всего на секунду. Затем он улыбается. — Эмма Истон, — мягко говорит он, — ты выйдешь за меня и позволишь мне любить тебя до конца наших дней?

На мгновение я могу только смотреть на него.

Воспоминания одно за другим проходят через меня так быстро, что я едва могу отделить одно от другого. Первый раз, когда он сказал, что любит меня. Ночи, которые мы провели в объятиях, говоря о будущем, будто это было само собой разумеющимся. Опустошение от того, как всё разваливается. Невыносимое горе от потери его. Бесконечные вопросы. Бесконечные поиски.

Отчаянная надежда, которая отказывалась умирать, даже когда каждая логическая часть меня умоляла её.

Я помню Москву, кровь и настоящий страх. Я помню больничные огни и звук голоса Джуда, ломающегося, когда он умолял меня очнуться, будто сила воли могла удержать меня от ускользания от него навсегда.

И сквозь всё это, сквозь каждое разбитое сердце и каждое прощание и каждую невозможную вещь, которая пыталась уничтожить нас, всегда была эта невидимая нить, тянущаяся между нами, притягивающая нас обратно друг к другу, независимо от того, как далеко мы разошлись.

Мы должны были потерять это.

Было сто моментов, когда наша история должна была закончиться. Сто возможностей для трагедии победить. Где-то между зависимостью, насилием, горем и годами, проведёнными в вере, что мы никогда не найдём путь друг к другу, мы должны были стать не более чем красивым, ужасным воспоминанием.

Но мы не стали.

Каким-то образом, вопреки всему, что было против нас, он выжил в том, что было бы невозможно для большинства людей. Рыдание застревает