В погоне за надеждой - Мэдс Рафферти

Коротко кивнув, я улыбаюсь; внутри все сжимается от ненависти к тому, что лишь такая чудовищная причина заставила нас заговорить после недель почти полного молчания, но вместе с тем сердце ликует: лучший друг снова со мной общается.

Я уже собираюсь спросить, есть ли у них предпочтения, в какие именно горы поехать, как вдруг прерывает звук, от которого внутренности скручивает ледяной ужас.

Тук, тук.

Айви цепенеет, судорожно вцепившись пальцами в плед. Калеб хмурится и спрашивает:

— Ты еще кого-то позвал?

Отрицательно покачав головой, я поднимаюсь и иду в прихожую. По позвоночнику ползет липкая тревога, оседая внизу живота. Как бы я ни гнал от себя это чувство, как бы ни пытался стряхнуть омерзительное предчувствие беды, но в тот момент, когда ладонь ложится на дверную ручку и поворачивает ее, меня накрывает непреодолимое желание оставить дверь запертой.

Надо было слушать внутренний голос.

По ту сторону порога стоят двое полицейских.

— Вы Калеб Эллингтон?

Я невольно выпрямляюсь.

— Нет. Могу я поинтересоваться, в чем дело?

Один из патрульных, на вид не старше сорока, заглядывает мне за плечо.

— Он дома?

Калеб внезапно вырастает рядом, покрасневшие глаза переводят взгляд с одного полицейского на другого.

— Я Калеб Эллингтон. В чем дело? — спрашивает он.

Один из офицеров отстегивает с пояса наручники. От этого жеста округляются глаза, а Калеб рядом напрягается, как струна.

— Калеб Эллингтон, вы арестованы за нападение и нанесение побоев Маркусу Эллингтону. Вы имеете право хранить молчание; все, что вы скажете, может и будет использовано против вас в суде.

Нервную систему парализует током.

Когда моего лучшего друга резко разворачивают и грубо заламывают руки за спину, я стряхиваю с себя оцепенение и рявкаю:

— Не произноси ни единого чертового слова, Калеб.

Ярость в его взгляде потрясает до глубины души, но меркнет на фоне той неистовой злобы, что пульсирует в моих собственных венах. Кровь закипает.

Особенно когда в коридор выбегает Айви; увидев, как брата уводят в наручниках, она срывается на крик. В одно мгновение перехватив ее поперек талии, я крепко прижимаю девушку к себе, но она отчаянно вырывается, протягивая руки вслед брату.

— Нет! Нет, нет, нет! — истошно кричит Айви. — Он ничего не сделал!

Офицер помоложе проводит рукой по волосам.

— Он арестован за нападение, мэм. Записи с камер видеонаблюдения подтверждают показания мистера Эллингтона, — на последнем слове коп бросает взгляд на меня, поджав губы.

Я читаю его как открытую книгу. Почему меня не арестовывают вместе с Калебом? Почему Маркус не выдвинул обвинения и против меня?

Потому что Маркус затеял игру. Как и всегда; он передвигает нас, точно пешки на шахматной доске. И только сейчас до меня доходит, насколько сильно он все это время дергал за ниточки, как искусно пудрил всем мозги... и насколько тотально контролировал жизнь Айви.

А теперь мстит, ведь она выскользнула из лап.

Разве можно придумать наказание изощреннее, чем заставить ее смотреть на арест родного брата?

Чертов больной ублюдок.

— Он просто защищал меня! Пытался защитить!

Крики Айви переходят в пронзительные мольбы; ее бьет крупная дрожь, и она начинает задыхаться от паники в моих руках.

К дверям подбегает Киран. Хватает одного взгляда на Калеба, которого заводят в лифт в наручниках; он снова прикладывает телефон к уху и резко разворачивается на пятках.

— Калеба арестовали, — бросает он собеседнику на том конце провода.

Офицер выгибает бровь, глядя на Айви.

— Вы готовы поехать в участок и дать официальные показания о том, что это была самооборона?

Айви расправляет плечи, отчаянно пытаясь взять себя в руки, и неистово кивает.

— Да.

Офицер переглядывается с напарником в конце коридора — тот одной рукой держит Калеба, а другой блокирует двери лифта. Вновь повернувшись к Айви, он чеканит:

— Можете проследовать в участок, но Калеб останется под арестом.

Айви в ужасе прикрывает рот ладонью; вырывается сдавленный всхлип, пока полицейский идет к напарнику и шагает в кабину. Мы направляемся следом — я не выпускаю Айви из объятий — и останавливаемся перед лифтом. Перевожу взгляд на Калеба: между нами беззвучно проносятся миллионы мыслей и несказанных слов. Прижав ладонь к груди, я обещаю.

— Мы тебя вытащим. Скоро увидимся, брат.

Калеб коротко кивает.

— Позаботься о ней.

— Словно от этого зависит моя жизнь, — клянусь я, и двери лифта закрываются.

Глава 57

Айви

Режим «Не беспокоить» активирован

С каждым шагом, приближающим меня к участку, сердце бьется все чаще, по спине струится холодный пот, а желудок сворачивается в тугой, тошнотворный узел... потому что я знаю, что должна сделать.

С днем рождения...

Сделав глубокий вдох, я останавливаюсь. Маттео, перестав слышать шаги рядом, оборачивается и смотрит на меня, ожидая.

Всегда терпеливо ожидая.

Тяжело сглотнув, я смотрю на своего парня — человека, который поддержал меня и с уважением отнесся к каждой просьбе, несмотря на то, что ему отчаянно хотелось ворваться туда с оружием наперевес и разнести все. Я знаю, как тяжело ему было хранить секрет, и знаю, что ночью сломался не только Калеб. Просто у Маттео покерфейс куда лучше, чем у брата.

Проглотив ком эмоций, застрявший в горле, я заявляю:

— Я расскажу все.

Глаза Маттео расширяются. Он практически бегом возвращается ко мне; дыхание сбивается.

— Нет, мы можем его вытащить. Киран уже позвонил адвокату, так что не нужно...

— Он перекрутит все в прессе. Я слышала, как Киран шептался на кухне. Это уже просочилось в сеть, так ведь?

Молчание Маттео служит ответом.

— Я не хочу, чтобы он вывернул все в свою пользу, Маттео. Я не могу. Не думаю, что выдержу, если он пойдет в прессу и назовет меня лгуньей, — на последнем слове голос предательски срывается.

Она хочет привлечь к себе внимание, потому что у тебя все отлично, а ее жизнь лучше не станет.

Его слова — омерзительные слова — крутятся в голове на бесконечном повторе, смешиваясь с флешбэками того, как он брал меня силой.

Какое жуткое противоречие.

— Все это время я ничего не контролировала: ни то, как Калеб все узнал, ни даже его появление на дне рождения. Я хочу рассказать все полицейским на своих условиях, а не на его. Он больше не имеет права диктовать, как мне жить.

Маттео смотрит на меня; грудь тяжело вздымается и опускается, а на лице написано абсолютное опустошение. Взгляд лихорадочно мечется по моему лицу, что-то напряженно выискивая. Не знаю, что именно он там находит, но тянется ко мне, неуверенно замирает, и тогда