В погоне за надеждой - Мэдс Рафферти

Эван с серьезным лицом касается микронаушника и делает шаг в сторону.

— Спасибо, Люси. Рядом Маркус и Серена Эллингтон, они согласились сделать эксклюзивное заявление.

Сердце пронзает ледяной ужас: в кадре появляются родители. Сама того не осознавая, я оседаю на дощатый пол. Глаза застилают слезы, я исступленно мотаю головой.

От одного вида отцовского лица желудок скручивает спазмом. Он изо всех сил пытается нацепить маску невинности и скорби, и от фальши к горлу подкатывает желчь.

— И меня, и мою жену глубоко огорчает, что дочь распространяет подобную ложь. Мы убиты горем. Делать такие заявления... мы крайне обеспокоены ее психическим здоровьем и состоянием. Мы бы никогда не подвергли детей опасности.

— Вы хотите сказать, что обвинения Айви...

— Какого хера.

Громкий голос Маттео разносится по дому. Я вздрагиваю и оборачиваюсь. Калеб, вошедший следом, пересекает комнату в два огромных, стремительных шага и вырубает телевизор.

Наступает такая оглушительная тишина, что, клянусь, я слышу бешеный стук сердец.

Плечи Калеба тяжело вздымаются и опускаются; сжатые в кулаки руки дрожат от нечеловеческого напряжения, с которым он пытается сдержать себя. Он медленно поворачивается, и от написанной на лице ярости у меня перехватывает дыхание.

— Я убью его, — чеканит он, и в тоне звучит смертельная клятва.

Маттео шагает вперед, кладет руку мне на плечо и крепко сжимает. Его большой палец успокаивающе поглаживает кожу — простое прикосновение удивительным образом возвращает в реальность, когда он роняет:

— Поверь, не ты один этого хочешь.

Калеб мотает головой.

— Нет, я его прикончу. Он... — злость мгновенно испаряется, стоит его взгляду упасть на меня. — Он... — слова снова застревают в горле, а нижняя губа начинает предательски дрожать.

— Калеб, — мягко окликает Маттео.

Брат поднимает полные слез глаза на Маттео.

— Я хочу убить его, Валенти. Хочу убить, — он делает глубокий, прерывистый вдох и повторяет сквозь надрывный всхлип. — Я хочу убить его.

Не дав нам и шанса на утешение, Калеб стремительно выходит из дома. За грохотом захлопнувшейся двери тут же следуют звуки рвотных позывов. Маттео дергается следом, но я резко поднимаю руку и перехватываю его запястье.

— Позволь мне. Нам нужно поговорить.

Он хмурится; на лице читается явная тревога.

— Уверена? На тебя и так свалилось столько тяжелых разговоров. Слишком многое произошло, Птичка. Слишком многое.

— Ему нужно выплеснуть эмоции, — шепчу я.

— А что нужно тебе?

С трудом сглотнув, я признаюсь:

— Хочу вернуть свою жизнь.

В Маттео бушует внутренняя борьба. По взгляду видно, как в голове проносятся тысячи мыслей, прежде чем он огромным усилием воли заставляет себя разжать пальцы.

Но не успеваю я и шагу ступить, как он опускается на колени, бережно устраивая мои ладони у себя на бедрах.

— Не доводи себя до точки невозврата, Птичка. Я не переживу, если потеряю тебя. Понимаю, ты не в силах вынести груз, но хочу, чтобы знала: я рядом и готов разделить эту ношу. Готов помочь всем, чем потребуется. Найти адвоката, прятать от всего мира, крепко держать в объятиях, когда ты срываешься... Черт, Птичка, если завтра ты проснешься с желанием сжечь все дотла, я возьму в руки нож и встану плечом к плечу, — он мягко сжимает мои пальцы. — Стану тем, кто тебе нужен. Только скажи.

Подавшись вперед, я кладу ладонь ему на щеку и тихо отзываюсь:

— Мне нужен ты, Маттео. Такой, какой есть.

Он утыкается лицом в мою ладонь и целует ее. Губы на мгновение задерживаются на коже, затем он глубоко вдыхает, отстраняется и кивает на дверь.

— Иди.

Я нахожу Калеба на краю участка, где он яростно швыряет камни в бездну горного леса.

Хруст ветки под ногой заставляет его обернуться. Калеб шумно выдыхает, стискивая в кулаке оставшиеся камни.

— Прости, что сорвался. Я стараюсь держать себя в руках, Айви. Из кожи вон лезу, чтобы оставаться сильным ради тебя, но...

— Ты злишься, — подсказываю я.

— Злость — слишком слабо сказано.

Подойдя к брату, я протягиваю ладонь. Его взгляд мечется от раскрытой руки к лицу, а затем он бережно вкладывает в нее камни.

— Ты имеешь полное право злиться, Калеб. Мы все злимся. Такое тяжело переварить. Не будь к себе строг, — я с силой швыряю один из камней, и от резкого движения по венам разливается пьянящая волна эндорфинов.

Повернувшись к брату, я протягиваю один из камней.

Он открывает рот, но тут же захлопывает его.

— Договаривай.

На его глаза наворачиваются свежие слезы, и Калеб хрипло выдавливает:

— Как я не замечал? — брат шмыгает; голос ломается так же, как и сердце. — Мы же выросли под одной крышей, Айви. Каждую ночь я спал в соседней комнате и ни о чем не догадывался. Как? Как мама не замечала? Как... как вообще никто ничего не замечал?

— Потому что он умело прячет истинное лицо, — сделав глубокий вдох, я отворачиваюсь, не в силах выносить его скорбь. — Потому что носил маску. Тот монстр, которого я в нем видела, та темная сторона... он скрывал так искусно, что порой даже забывала о ее существовании, — я замахиваюсь, собираясь бросить еще один камень, но понимаю, что сил больше нет. Безвольно опустив плечи, сажусь на землю. Калеб устраивается рядом; повисает тишина, пока я собираюсь с мыслями, подбирая нужные слова. — Он ждал, пока все уснут. А если кто-то просыпался, просто говорил, что зашел меня проверить или услышал шум. Придумывал любую удобную отговорку, но, если честно, по ночам редко кто вставал.

Из груди Калеба вырывается сдавленный всхлип.

— Я должен был догадаться.

— Как?

— Я ведь спал совсем рядом, Айви, в конце коридора, — тихий, надломленный голос разрывает мне сердце.

— Как и мама. Как и Маттео. Твоей вины в этом нет, Калеб. Виноват только он.

Шмыгнув, брат стирает покатившиеся по щекам слезы.

— Даже не знаю, с чего начать. У меня столько вопросов, и не уверен, что смогу вынести ответы на большинство из них. Я просто... просто поверить не могу, что ты тащила все в одиночку. Совру, если скажу, что мне не больно. Меня выворачивает наизнанку от мысли, что ты не решилась открыться.

— Я не хотела этого, Калеб. Не хотела, чтобы кто-то знал... Не хотела все разрушить.

— Мы сломались уже давно. Семья рухнула в тот самый миг, когда он впервые к тебе прикоснулся, — Калеб замолкает; повисает тяжелая, удушливая пауза, прежде чем он едва слышно произносит: — Как долго это продолжалось?

Куда легче вытащить из сердца нож, чем выдавить слова, застрявшие на языке.

Ведь