В погоне за надеждой - Мэдс Рафферти

Пока он не загорается снова.

Насколько же хрупка жизнь, как быстро все может измениться, и как стремительно весь твой мир — все, во что ты верил, — может перевернуться с ног на голову, швырнув тебя в реальность, с которой не в силах справиться. В реальность, где хочется просто закрыть глаза и никогда больше не просыпаться.

Какая-то крошечная часть меня хочет взять трубку, хочет сломаться и позволить себя утешить той женщине, которая всегда была рядом на каждом ухабе жизни. Но я знаю, что этой женщины больше нет.

Возможно, ее никогда и не существовало.

Ведь как могла такая добрая, любящая мать отвергнуть Айви? Как она могла сказать ей прямо в лицо, что не верит? Она выбрала монстра, а не собственную дочь.

Я не хочу слушать ее ложь. Это лишь разожжет гнев, а я не думаю, что сердце выдержит еще хоть каплю ненависти. Оно в шаге от того, чтобы разорваться. Голова раскалывается, тело на пределе возможностей, и впервые в жизни я сомневаюсь, смогу ли выдержать то, что ждет впереди. Эмоции не утихают, разум не успокаивается, а чувство вины, продолжающее душить меня... боюсь, оно все-таки одержит верх.

В детстве давление в хоккее и груз ожиданий казались тяжестью, тянущей меня на самое дно океана. Казалось, они пытаются утопить меня, пока изо всех сил стараюсь удержать голову над водой. Но все это — ничто по сравнению с тем, что я чувствую сейчас.

Ничто в жизни не могло подготовить меня к такому опустошению.

И впервые с шестнадцати лет, захлебываясь в тревоге и невыносимо глубоких эмоциях, я могу думать только о том единственном способе, который приносил облегчение...

Никто не знает. Никто не вглядывается в белые шрамы на моих бедрах. Никто и глазом не моргнет, когда я переодеваюсь.

Но я знаю, что они там. Насмехаются каждый раз, когда я чувствую, как нарастает и поднимается всепоглощающая приливная волна.

Какой же я жалкий. Единственной проблемой в жизни была неспособность справиться со стрессом и страхом перед выступлениями. А в это время сестра лежала в конце коридора, всего через стенку от меня, пока отец...

Я резко вскакиваю и переваливаюсь через перила, едва успевая нацелить струю желчи на землю, а не на деревянный настил веранды.

Я не могу перестать видеть это, хотя даже не был там.

Не могу представить, какие воспоминания преследуют Айви, а я даже не догадывался.

Ни единой мысли.

Ничто никогда не выдавало его.

Я думал, что мне повезло с детством. У стольких парней в команде родители были в разводе, или отцы орали на них на парковке после проигранных матчей. А мой всегда поддерживал — какая ирония, учитывая мою тревожность, — и я был бесконечно благодарен за то, какой у меня отец.

Разве это не омерзительно? Жить под одной крышей, с одними и теми же родителями, и при этом иметь настолько кардинально разные детские годы.

Я ее старший брат. Должен был ее защищать. Я всегда старался, всегда был рядом, когда какой-нибудь придурок доводил ее до слез или девчонки были жестоки. И все же, когда было нужнее всего, меня не оказалось рядом.

Я отвернулся от нее, ради всего святого! Она стояла в комнате, умоляя о спасении, а я был слишком эгоистично зациклен на себе, чтобы заметить ее страх.

Я искренне говорил Айви то, что сказал: я ненавижу себя. Никогда в жизни не ненавидел так сильно, как сейчас.

Если бы я только...

Дверь позади открывается. Вытирая рот, я поднимаю голову и вижу лучшего друга, который выглядит ничуть не лучше меня. Его обычно идеально уложенные волосы всклокочены, словно пропускал сквозь них пальцы тысячу раз. Всегда золотисто-смуглая кожа стала пепельно-серой, а глаза покраснели от полопнувших сосудов.

Он тоже меня ненавидит? А Айви?

Они ненавидят меня за то, что не спас ее?

Ненавидят так же сильно, как я ненавижу себя?

Нижняя губа начинает дрожать — кажется, в тысячный раз за эту ночь.

— Это вообще когда-нибудь заканчивается? — спрашиваю я; голос звучит как битое стекло.

— Что заканчивается?

— Эта ненависть? Презрение к самому себе? Я не могу перестать представлять, что он с ней делал, не могу перестать видеть это... Я не могу это остановить, Маттео. Я ведь ничего не остановил.

— Мы не знали, Калеб.

Я поворачиваюсь к нему всем корпусом; еще одна слезинка медленно скатывается по щеке.

— Я должен был знать. Она моя сестра, а он был отцом... — я запинаюсь на этом слове. На сломанном слове, которое уже никогда не будет значить то же самое. С силой ударив себя в грудь, я вскрикиваю: — Я должен был заметить! Должен был все прекратить! Я был прямо по коридору, пока он ломал ее!

Я перехожу на крик, голос срывается, но это ничто по сравнению с тем, как физически болит сердце. Я бы предпочел получить пулю. Предпочел, чтобы меня сбил поезд, лишь бы не чувствовать эту боль.

Я хочу, чтобы это прекратилось.

Хочу, чтобы все это закончилось.

Хочу, чтобы мысли перестали кружиться в голове.

Хочу, чтобы боль перестала сжирать меня заживо.

Хочу, чтобы в голове больше не было столько ненависти к себе, которая требует взять лезвие и...

Маттео шагает в мое личное пространство и обхватывает руками. Это все, что нужно моему телу, чтобы спрыгнуть с того края, по которому долго балансировал. Я ломаюсь — в сотый раз с тех пор, как услышал, что отец сделал с моей сестрой.

— Я знаю, — шепчет он охрипшим голосом. — Я знаю, — повторяет он, и внезапно я понимаю, что я не единственный, кто сломался. Не единственный, кто плачет.

Маттео Валенти, человек из стали, рассыпается на куски в моих объятиях ради девочки, которую мы оба любим.

— Я был прямо в конце коридора, — горестно шепчу я.

— Мы оба были.

Я отстраняюсь. Слезы беспрепятственно текут по щекам Маттео.

— Как мы могли не знать?

Он качает головой, желвак на скуле судорожно дергается.

— Он виртуозно все скрывал, идеально носил маску. Как и большинство педофилов. Они первоклассные манипуляторы, — он делает паузу. — Он не хотел, чтобы кто-то знал, Калеб. Естественно, мы не могли заметить никаких признаков.

Из груди вырывается насмешливое фырканье. Отступив на шаг, я вытираю лицо и шмыгаю.

— И подумать только: я вел себя как полный мудак, пока она справлялась со всем этим... — чувство вины, ставшее постоянным спутником, снова поднимает уродливую голову, перекрывая мне кислород.

— Ты не знал, Калеб.

Я качаю головой.

— Этому нет оправданий.