В погоне за надеждой - Мэдс Рафферти

Это едва заметное движение было всем, чего он ждал.

Маттео шагает ко мне, скользит ладонями по коже и бережно берет мое лицо в руки. Мягко приподняв подбородок, он прикасается губами к моему лбу, прежде чем прошептать:

— Я поддержу любое твое решение. Расскажешь ты или нет, я буду рядом каждую секунду.

От его слов я закрываю глаза, и сердце взмывает в небеса от безоговорочной поддержки.

— Спасибо, — шепчу я. Даже не подозревала, насколько сильно мне нужно было это услышать, пока плечи не опустились с облегчением; события ночи слишком тяжелым грузом давили на меня.

Уткнувшись лицом в его грудь, я сжимаю ткань рубашки и делаю глубокие, выравнивающие вдохи. Он обнимает меня; прикосновения и густой аромат дубового дерева служат якорем.

— Не торопись, Птичка, — шепчет он. — Просто дыши, малышка. Шаг за шагом.

Кивнув ему в грудь, я чувствую внезапное, непреодолимое желание разрыдаться в голос, но силой загоняю эмоции поглубже и говорю себе, что время для них придет позже. Слезы, крики, ярость... все может подождать.

А сейчас нужно поставить себя и свою историю на первое место. Пришло время хоть кому-то защитить ту маленькую девочку, которую он растоптал.

— Как думаешь, сколько у меня времени до того, как интернет все разнюхает? — слышу я собственный вопрос. Маттео напрягается. Подняв голову, я упираюсь подбородком ему в грудь, не желая пока отпускать. — Маттео? — настаиваю я.

Он опускает на меня взгляд и часто моргает, и тут я понимаю, что он смаргивает слезы.

Голос, хриплый как гравий и переполненный эмоциями, срывается.

— Мне невыносимо жаль, что я не смог защитить тебя, — он прочищает горло, прежде чем прошептать: — Все уже началось.

Я пытаюсь успокоить Маттео слабой улыбкой.

— Тебе не за что извиняться.

— У меня сердце разрывается при виде происходящего, но мы пройдем через это вместе, договорились?

— Договорились.

Заземлившись его прикосновением, я делаю глубокий вдох через нос, отстраняюсь и со вздохом произношу:

— Давай покончим с этим.

Шесть часов.

Шесть часов подробных рассказов о том, что отец со мной вытворял.

Часы удушающих рыданий, которые никак не хотели прекращаться.

Моменты, когда казалось, что я не смогу продолжать: горло сжималось так сильно, что не могла выдавить из себя ни слова.

Не могла произнести вслух, как он заставлял меня истекать кровью.

Не могла говорить о тех словах, что он шептал на ухо. О тех моментах, когда его рука до боли сжимала бедро под столом. О тех бесконечных походах по магазинам, куда он таскал меня, пытаясь откупиться от собственного чувства вины.

Все это застряло в горле... пока наконец не прорвалось наружу. И та маленькая девочка внутри меня, которая столько лет умоляла о спасении, впервые в деталях рассказала свою историю.

Я еще никогда в жизни не чувствовала себя настолько вымотанной.

Никогда прежде не выплескивала из себя настолько тяжелые эмоции, никогда не выворачивала душу наизнанку перед чужими людьми, никогда не чувствовала, что вся жизнь рассматривается под микроскопом.

Когда дверь комнаты для допросов открывается, и женщина-детектив выводит меня в коридор, я сама удивляюсь, как ноги вообще переставляются. Удивляюсь, что тело еще способно подчиняться разуму.

Но, какой бы невыносимо тяжелой ни была беседа, какой бы обнаженной и уязвимой ни пришлось предстать, какая-то часть меня испытывает колоссальное облегчение от того, что правда наконец-то прозвучала. От того, что люди узнают, что он натворил, и поверят в это.

Маттео поверил.

Калеб поверил.

Офицер поверила.

Как жаль, что мать не попала в этот список.

Я не уверена, стоит ли рассказывать Калебу абсолютно все — например, те омерзительные вещи, которые наговорила наша мать, или то, как пыталась насильно вернуть его в мою жизнь и заставить замолчать, — но эпоха тайн подошла к концу. Я не виновата, что правда оказалась слишком тяжелой ношей; вся вина лежит исключительно на плечах родителей.

Офицер Лилит открывает дверь из коридора в фойе. Маттео сидит на стуле; голова опущена между плеч, локти упираются в колени. Но стоит мне переступить порог, как он тут же вскакивает. Бросается ко мне, но, заметив остекленевший взгляд и безвольно опущенные плечи, замирает в нерешительности.

Благослови его господь.

Ему даже не нужно спрашивать — я просто слегка киваю. В следующее мгновение Маттео шагает ко мне, сгребает в крепкие объятия и целует в макушку.

— Ты такая смелая, моя прекрасная Птичка, — шепчет он. — Какая же ты смелая: нашла в себе силы расправить крылья и взлететь.

Вдыхая его аромат, я прижимаюсь щекой к груди, вслушиваясь в ровный стук его сердца.

Из-за спины раздается голос офицера Лилит.

— Мы свяжемся с вами в самое ближайшее время, Айви. Спасибо, что поделились своей историей.

— Что будет дальше? — спрашивает Маттео. У меня нет сил вступать в разговор; все, чего я хочу — это оставаться в безопасности его объятий.

— Существует процедура двадцатичетырехчасовой проверки. Я и один из коллег-детективов изучим отчет и начнем расследование. Дальнейшие шаги зависят от множества факторов, которые пока невозможно предсказать.

— Надеюсь, все закончится тем, что он окажется за решеткой, — говорит он, и, несмотря на весь трагизм ситуации, я не могу сдержать короткий смешок.

Офицер Лилит не находит этот комментарий забавным.

— Как уже сказала, все зависит от ряда факторов.

— Когда отпустят Калеба?

При упоминании брата я поворачиваю голову, но продолжаю цепляться за руки Маттео, не давая расцепить объятия.

Офицер переводит взгляд с него на меня.

— Он должен выйти с минуты на минуту. Полагаю, забирает свои вещи.

Маттео отпускает меня лишь на секунду, чтобы пожать ей руку.

— Спасибо за помощь, офицер.

Она кивает, отвечая коротким рукопожатием.

— Просто делаю свою работу, — с этими словами она разворачивается и уходит через ту же дверь, из которой мы только что вышли.

Маттео утыкается подбородком мне в макушку.

— Она... весьма суровая.

— Очень прагматичная.

— Она была с тобой вежлива?

Я киваю и целую его в предплечье.

— Очень. Кажется, она профессионал своего дела.

— По шкале от одного до десяти: как далеко ты «улетела», Птичка?

От его вопроса сердце окончательно тает.

Не нужно ничего говорить, не нужно пытаться объяснить, что я чувствую.

Быть любимым — значит быть понятым.

И Маттео Валенти понимает меня так, как никто другой.

— На семерку, — шепчу я.

Кивнув, он наклоняется и снова целует меня в макушку.

— Ничего страшного, если нужно продолжать полет. Позволь разуму переварить все это и защитить себя так, как он умеет лучше всего, — он переходит на шепот. — Я помогу найти