В погоне за надеждой - Мэдс Рафферти

пожирать изнутри тебя, — взгляд непрерывно скользит по моему лицу, заглядывая в самые глаза, когда он негромко добавляет: — Так что позволь себе сломаться. Позволь опереться на наши плечи, но разожги в себе гнев настолько, чтобы ринуться в бой.

Несмотря на всепоглощающую, пробирающую до самых костей усталость, я всем нутром ощущаю чудовищную несправедливость происходящего. Слышу, как израненная им маленькая девочка внутри меня бьется и кричит за дверью, где так старательно держала ее взаперти.

И сейчас, стоя посреди леса под непрекращающийся звон слов Кирана в голове, я распахиваю дверь и делаю шаг в сторону. Слезы обжигают щеки; я размыкаю губы и кричу. Кричу, оплакивая все то, что этот человек отнял не только у меня, но и у каждой из малышек.

Глава 61

Маттео

236 непрочитанных сообщений

Можно подумать, что я протру дыры в подошвах ботинок, столько кругов уже намотал по комнате. Я не перестаю мерить ее шагами с той самой секунды, как Айви и Киран скрылись в лесу. Шаги прекрасной Птички были медленнее обычного, плечи ссутулены, а глаза потухли — словно кто-то ворвался в ее океан и выкачал из него всю жизненную силу.

Калеб, в отличие от меня, не сдвинулся ни на сантиметр.

Пару раз даже приходилось проверять, вздымается ли его грудь, чтобы убедиться, что он дышит.

Он в таком состоянии с того момента, как Киран огорошил нас новостью о других девочках. Только тогда Калеб наконец заглянул в сообщения. Я же до сих пор не осмелился взять телефон в руки, хотя грудь сжимает от одной только мысли о том, что ждет на экране.

Единственный раз Калеб повернул голову — и, кажется, даже моргнул — только тогда, когда из леса донесся крик. Если бы Киран не предупредил, что собирается заставить ее выплеснуть все наружу, я бы уже бежал со всех ног.

Сложить два и два было несложно. Сначала идея сайта, с которой он ко мне пришел, чтобы дать детям возможность высказаться против насильников, а теперь — то, как четко понимает, что нужно Айви. У меня сердце за него разрывается.

Я стараюсь не думать об этом. Не думать о том, как этим двум прекрасным людям пришлось жить дальше, притворяясь, будто над ними не совершили самое гнусное, самое омерзительное из возможных преступлений. Мозг и так уже перегружен.

Столько вопросов нужно задать, столько разговоров провести, а я просто стою в молчании. Потому что что тут скажешь? Никакие слова этого не исправят. Единственное, что можно сделать — затаскать его по судам. И даже это не в нашей власти, раз уж началось расследование. Хотя, надеюсь, поднявшаяся шумиха все же придаст детективам ускорения.

Полагаю, это единственный плюс в том, что все стало достоянием общественности. Это, а еще понимание того, что Айви была не единственной.

Но как же ужасно, что ей пришлось снова подвергнуться насилию — теперь уже моральному, — чтобы это произошло. Что справедливость не так черно-бела, как мы надеялись.

Каждый день в интернете читаешь о трагедиях, которые ежесекундно происходят по всему миру. Они заставляют в неверии качать головой — как людям сходит с рук такое дерьмо? Но все равно до конца не осознаешь масштаб, никогда по-настоящему не веришь, что система, созданная для твоей защиты, может предать... пока это не случается. Пока не видишь, как близкий тебе человек ломается под тяжестью самых темных человеческих пороков.

Я никогда в жизни не чувствовал себя таким беспомощным, таким бесполезным перед лицом беды. Максимум, что могу — это быть рядом, помочь исцелить ее разбитое сердце, и я буду. Буду приходить каждый день и помогать склеивать то, что он сломал. Я буду делать это за нее в те дни, когда у самой не останется сил.

Я уже связался с юристами. Написал ее терапевту, чтобы назначить встречу сразу, как мы вернемся в город. Даже пытался организовать видеозвонок, чтобы Айви могла поговорить с ней, в разгар кошмара, но у нее просто не было на это энергии.

И я не виню.

Я настолько погружен в свои мысли, что даже не замечаю, как они возвращаются. Резко поднимаю голову на скрип входной двери. Когда Айви переступает порог, Калеб наконец выходит из оцепенения и поднимается на ноги.

Я понимаю, что задержал дыхание, только когда ее ледяные, антарктически-голубые глаза встречаются с моими, и весь воздух со свистом вырывается из легких. Хватает одного взгляда, одной секунды, чтобы понять: моя Птичка устала летать. Она готова приземлиться.

Прежде чем успеваю что-либо сказать, Калеб опережает меня. Шагнув вперед, он неуверенно спрашивает:

— Ты... ты знаешь?

Глаза Айви застилает какая-то эмоция, которую я не могу расшифровать.

— Да, — ровным тоном отвечает она.

Руки Калеба нервно теребят края футболки, он переминается с ноги на ногу.

— Ты в порядке?

— Нет, — она пристально смотрит на брата, и что бы она там ни увидела, взгляд смягчается. — И ты тоже.

Киран встает рядом с Айви и кивает Калебу.

— Пойдем, мужик, нам тоже не помешает прогуляться.

Калеб лишь фыркает.

— Я не собираюсь орать.

Киран выгибает бровь.

— Орать — нет, но, зуб даю, отмудохать мертвое дерево бейсбольной битой будет чертовски приятно.

Он замирает.

Айви, должно быть, чувствует нерешительность, потому что мягко кладет руку брату на предплечье.

— Иди. Маттео обо мне позаботится. Тебе не обязательно быть приклеенным ко мне 24 на 7.

— Я больше никогда не хочу тебя оставлять.

Грустная улыбка трогает губы Айви.

— Все кончено, Калеб. То, что случилось, было очень давно. Физически он больше не может причинить мне боль.

Никто в комнате не упускает этот нюанс. Физически — да, не может. Но морально? Еще как. И он делает это каждый божий день, продолжая чертову тираду.

Сделав шаг вперед, я хлопаю его по плечу.

— Я присмотрю за ней. Иди, приведи себя в порядок.

Калеб поворачивается ко мне; война, бушующая в его голове, написана на лице. Я взглядом пытаюсь передать ему: «Я справлюсь». И хотя это не до конца успокаивает его тревогу, оказывается достаточно, чтобы он тяжело вздохнул и порывисто обнял Айви.

— Хорошо. Я ненадолго.

— Не торопись, Калеб.

Судя по медленным, неуверенным шагам, выход за дверь дается ему тяжело. За исключением инцидента с арестом, это первый раз после дня рождения Айви, когда он отходит от нее. И реакция говорит о моем лучшем друге все, что нужно знать. Айви — не единственная, кто сломался; просто ее раны заметнее.

Чувство вины