В погоне за надеждой - Мэдс Рафферти

Возвращение в город на следующий день, после трех суток полной изоляции, стало настоящим шоком.

Тристан оказался прав: Нина проявила невероятное понимание и чуткость. Мне дали восемь недель отпуска с сохранением рабочего места. Знание того, что на мне больше не висит этот груз, что есть тихая гавань и возможность вернуться к любимому делу, когда я буду готова... До сих пор не перестаю ее благодарить.

Потому что мне нужно было это время. Я бы ни за что не смогла вернуться на работу и делать вид, что ничего не произошло. Не после того, как все изменилось.

Калеб временно переехал к нам, потому что журналисты разбили лагерь перед входом в дом. Я почти три недели не могла высунуть нос на улицу. Единственным, что спасало от сумасшествия, был спортзал в комплексе — а точнее, беговая дорожка. Я наматывала километры на тренажере, а Маттео всегда был рядом, бежал на соседнем.

Сказать, что мне повезло иметь такого партнера, как Маттео, в этот период — значит не сказать ничего. В те долгие часы, когда сон не шел, когда на меня давил груз осознания того, что теперь весь мир наблюдает за мной и знает о прошлом, Маттео становился кислородной маской. Он помогал мне делать каждый вдох сквозь тяжесть.

Я обязана ему жизнью, как бы ни спорил с этим утверждением.

Как и своему психотерапевту.

Я созванивалась с ней каждый божий день на протяжении тех трех недель, пока будни состояли из бесконечных бесед с адвокатами и часов, проведенных перед телевизором, где крутили новости о моей истории и о других девушках, которые продолжали заявлять о себе. После первых, самых изнурительных недель я сократила количество сеансов до трех, а затем и до двух раз в неделю.

Мы все еще работаем в этом режиме. Оказывается, когда мир обсуждает твою травму, а изрядная часть людей решает назвать тебя лгуньей, мозг внезапно разблокирует целый новый пласт воспоминаний — просто чтобы доказать: да, это действительно было.

Этот аспект давался особенно тяжело, и я знаю, что Маттео тоже; просто никогда не признается в этом вслух. Но как могло быть иначе? Как могло не ломать его, когда он подходил, чтобы просто обнять меня, а в следующую секунду я видела перед собой не его, а нависающего отца? Как могло не бить по нему, если случайно брошенная им или Калебом фраза мгновенно отбрасывала в те времена, когда мне было шесть, и я слышала, как отец шепчет на ухо те же самые слова?

Это чертовски выматывает — видеть, как все ходят на цыпочках, боясь лишний раз вздохнуть, просто потому, что твой разум наконец-то позволил тебе вспомнить то, от чего так долго защищал.

Терапия, при всей потрясающей эффективности, имеет пределы. В сутках не так много часов, а человеческая психика способна переварить лишь определенный объем боли за короткий срок. Это тоже выматывает — по совершенно иным причинам, — но оно того стоит. Стоит продолжать приходить на сеансы, потому что потом самые жуткие кошмары перестают так часто преследовать тебя во сне. Триггеры, от которых раньше сносило крышу, начинают слабеть.

И вдруг ты понимаешь, что можно жить. Воспоминание становится переносимым.

Ровно до того момента, пока на поверхность не всплывает новое, и ты снова оказываешься в исходной точке.

Вот чего люди по-настоящему не понимают о травме. Это не просто одно крупное событие, о котором можно поговорить и забыть. Это тысячи мелких деталей и запутанных моментов, за которые цепляется мозг — как тысячи порезов от бумаги. Все они одинаково глубокие, из всех одинаково хлещет кровь, и каждый отчаянно нуждается во времени и внимании. Но у тебя всего две руки, чтобы попытаться исцелить их все разом. По крайней мере, я вижу это именно так.

В общей сложности заявили о себе тридцать семь девушек. Я не разговаривала ни с одной из них. Стыд и чувство вины за то, что боль причинил мой отец, сковывают язык и сердце.

Тридцать семь.

Тридцать семь искалеченных и извращенных детских судеб. Самой младшей было шесть.

Тридцать семь изнасилованных тел.

Тридцать семь разрушенных жизней.

Тридцать восемь, если считать его собственную дочь.

Из-за извращенного разума Маркуса Эллингтона пострадали тридцать восемь девушек — и это только те, кто нашел в себе смелость выступить и рассказать истории. Только те, кто вообще вспомнил, что с ними произошло.

Он втирался в доверие, манипулировал, преследовал и насиловал. Обладая властью тренера детской футбольной лиги, через которую каждый год проходила новая группа девочек, Маркус злоупотреблял каждой каплей авторитета.

Но окончательно крышку его гроба захлопнули фотографии.

Не уверена, что уместно слово «повезло», учитывая годы непрерывного насилия, которому я подвергалась в собственном доме. Но в тот день, когда окружной прокурор сообщил, что Маркус Эллингтон отправится за решетку до конца своих дней благодаря найденным фотодоказательствам, я почувствовала именно это.

Не хотела знать подробностей, не хотела давать мозгу очередную зацепку, но Калебу необходимо было знать все. Нужно было столкнуть разум с реальностью — чтобы навсегда разрушить образ того идеального отца, с которым он вырос. Поэтому я сидела на диване между братом и парнем, слушая о детской порнографии, обнаруженной на компьютере отца.

Некоторые снимки были скачаны с сайтов или из групп даркнета, в которых он состоял. Но другие...

Другие были способом заново переживать те пытки, которые он им устраивал.

Фотографии маленьких девочек, переодевающихся в раздевалках; фотографии в кабинете... и на всех их лицах застыл неподдельный ужас.

Маркус продолжал настаивать на невиновности, равно как и моя мать — ровно до того момента, пока не всплыли фотографии. С тех пор мы не видели ни одного интервью. Гневные посты в соцсетях, смешивающие мое имя и психическое здоровье с грязью, мгновенно прекратились.

Все стихло.

Никогда в жизни я не слышала от этого человека такой оглушительной тишины, и в ней было столько свободы.

Больше не пришлось выступать в суде и давать показания. Маркус Эллингтон признал себя виновным по тридцати восьми пунктам обвинения в сексуальном насилии над несовершеннолетними, тридцати восьми пунктам сексуальной эксплуатации детей, а также в хранении, производстве и распространении детской порнографии.

Слова, которые, как мне казалось в те изнурительные первые месяцы, я никогда не услышу, теперь громовым эхом разносятся по залу, пока судья зачитывает обвинения Маркусу.

— Суд приговаривает подсудимого, Маркуса Эллингтона, к пожизненному заключению в Департаменте исправительных учреждений Колорадо без права на условно-досрочное освобождение.

Кажется, будто весь зал одновременно выдыхает. Но