В погоне за надеждой - Мэдс Рафферти

Киран, похоже, думает о том же. Мы обмениваемся короткими кивками — безмолвное обещание, что каждый сделает все возможное, чтобы помочь другу — брату во всех смыслах этого слова — выбраться из ямы.

И что Айви — не единственная, о ком нужно беспокоиться.

Я сижу на полу в ванной, прислонившись спиной к тумбе под раковиной и закинув руку на колено, и не отрываю взгляда от прекрасной девушки, которую посчастливилось называть своей. Она положила подбородок на скрещенные руки, отдыхающие на краю ванны на ножках.

Последние двадцать минут мы именно этим и занимались — смотрели друг на друга в тишине, пока она медленно возвращалась в реальность, используя техники заземления, которым научил терапевт после диссоциации.

Склонив голову и прижавшись щекой к предплечью, она шепчет в тишине наполненной паром ванной:

— Киран сказал, что заявили еще тринадцать девушек.

От ее бесстрастного тона щемит сердце. Мы можем буднично обсуждать нечто столь чудовищное только потому, что ее психику выдрессировали воспринимать это как норму.

Тяжело сглотнув, я провожу рукой по волосам.

— Пока вы с Кираном ходили в лес, две девушки выступили с аналогичными историями.

Айви медленно закрывает глаза, делает глубокий, выравнивающий вдох, прежде чем снова посмотреть на меня.

— Аналогичными?

Медленно кивнув, я поясняю:

— Похоже, сценарий везде один.

— Маленькие девочки, — в ее голосе нет ни капли эмоций, а глаза снова начинают подергиваться той самой отстраненной пеленой. — Маленькие... уязвимые.

— Да.

— Как он заставлял их молчать?

Поджав губы, я даю себе секунду, чтобы подобрать правильные слова.

— Звонил детектив, который ведет твое дело. Для твоего же блага пока лучше не знать подробностей из историй других жертв. У него был, так сказать, почерк, и если ты услышишь, что они рассказали...

— Они могут заявить, что мы все подстроили, — заканчивает она.

Я виновато улыбаюсь одними губами:

— Прости.

— Не извиняйся, — она качает головой. — Дело больше не только во мне. Дело в тех маленьких девочках, которых он покалечил, и в том, чтобы добиться справедливости. Он же тренировал детские футбольные команды... годами. Думаю, жертв куда больше пятнадцати.

— Скорее всего, — со вздохом я искренне произношу: — Но мне все равно жаль. Может, когда все это закончится, вы, девочки, сможете поговорить. Вдруг это поможет, ведь они, как никто другой, понимают, через что ты прошла.

Морщась, Айви обхватывает себя руками и соскальзывает ниже в воду, так что волосы веером расплываются по поверхности.

— Не уверена, что кто-то из них захочет общаться с дочерью насильника.

При звуках чувства вины в ее голосе мои глаза непроизвольно закрываются.

— Птичка...

— Нет, Маттео. Будь я на их месте, желала бы себе смерти.

— Они тебя не винят.

— Ты не можешь этого знать.

Со вздохом я сдаюсь.

— Нет, не могу, но очень надеюсь, что это не так.

В комнате повисает тишина, пока я не улавливаю едва различимый шепот. Подавшись вперед, опираюсь локтем о край ванны и подпираю подбородок рукой.

— Что, Птичка?

Не поднимаясь из-под пены, она поворачивает ко мне голову, и голос срывается.

— Я испытала облегчение, когда он рассказал.

Я даже не успеваю скрыть своего удивления и хмурюсь.

— Облегчение?

— Звучит дико, да? Эгоистично — чувствовать облегчение. Меня накрыло всем сразу: злостью, яростью, бешенством. Чувством вины за то, что это отец калечил других маленьких девочек; смятением, потому что он говорил... — она прочищает горло и продолжает: — Говорил, что я особенная. Но под всем скрывалось неоспоримое облегчение. И я не могу перестать думать о том, каким же, должно быть, омерзительным человеком являюсь, раз способна на такие чувства. Потому что если я была не одна, значит... значит, со мной все в порядке. Значит, это не моя вина.

— Это никогда не было твоей виной.

— Ты не понимаешь, Маттео. Больше десяти лет моей жизни человек, который должен был защищать, перекраивал мой мозг под свои нужды. Он промыл мозги, заставив поверить, что то, что делал, — это любовь. Пусть причиняло боль, пусть я чувствовала себя грязной и неправильной, но он твердил, что это любовь. Говорил, что я его искушала, что сама напросилась, что специально надевала платья, чтобы дразнить его, и что это сработало.

Сердце колотится так бешено, что, когда она замолкает, чтобы перевести дух, я всерьез опасаюсь, что Айви может его услышать.

— Мне было шесть, когда он это сказал, Маттео. Шесть. А он внушал, что мое розовое платье в цветочек сводило его с ума весь день, и это исключительно моя вина, что не смог сдержаться, — оторвав взгляд от меня, она смотрит в потолок, и я благодарен за эту передышку: это позволяет сморгнуть слезы, которые ей лучше не видеть. — Я же нутром чуяла, что то, что он делал, — неправильно. И все же, пока это происходило, он заставлял верить, что я сама виновата. Так что да, я ужасный человек, раз чувствую облегчение от того, что есть другие жертвы. Потому что это значит, что дело было не во мне, что дело в нем, и это закономерность. Что он извращенец до мозга костей, и я ничем не спровоцировала этот ад.

— Это не делает тебя ужасным человеком.

Приподнявшись, Айви приближает лицо к моему; в глазах нет ни капли жизни.

— Тогда кем это меня делает?

Я медленно поднимаю руку — так, чтобы она могла проследить за движением, — и бережно заправляю мокрую прядь за ухо. Сердце замирает, когда она ластится щекой к моей ладони. Дождавшись, пока она посмотрит мне в глаза, я шепчу:

— Тем, кому слишком рано подрезали крылья.

— А что, если не хватит сил отрастить их заново?

— Я верю, что хватит, — я нежно поглаживаю ее щеку большим пальцем. — Ты самый сильный человек из всех, кого я знаю, Айви. Если кто-то и способен не просто выжить после такого, но и расцвести, так это ты.

— Твоя вера в меня непоколебима, Валенти.

Изогнув бровь, я не могу удержаться от подколки.

— Опять перешла на фамилию?

— Серьезность разговора обязывает.

— М-хм, — мычу я. — Послушай, никто не имеет права указывать тебе, что делать, а что нет.

— Он не оставил мне выбора.

— И да, и нет. Да, загнал тебя в угол. Да, он психопат, но в конечном итоге выбор всегда за тобой. У тебя всегда есть выбор, Айви, и, учитывая обстоятельства, кажется важным, чтобы ты это помнила.

Она смотрит на меня — по-настоящему смотрит, — а затем, моргнув, слегка отстраняется.

— Ты правда думаешь, что я смогу припереть его