Ассистент Дьявола - Валентина Зайцева

Мне хотелось рассмеяться от нелепости этой идеи. Михаил Сергеевич Громов, человек, который не выносил лишних эмоций и избегал любых проявлений слабости, вдруг готов был мчаться ко мне по первому зову? Но в данной ситуации я не находила ничего смешного. Особенно когда его глаза смотрели так, будто в них бушевала ярость и дикость одновременно.

Михаил Сергеевич провёл большим пальцем под моим глазом, бережно смахнув предательскую слезу, и повелительно проворчал:

— Не плачьте, Катенька.

Я вздрогнула от этого обращения. Он никогда прежде не называл меня так — только по имени и отчеству, холодно и официально. Я кивнула в согласии и поджала губы, пытаясь взять себя в руки.

Его взгляд казался обещанием. Чем-то гораздо большим, чем просто словами поддержки.

Я могла справиться с холодным и расчётливым Михаилом Громовым. Могла справиться с яростным и смертоносным Михаилом Громовым, который разносил в пух и прах конкурентов на деловых переговорах. А вот с этим Михаилом Громовым — мягким и заботливым — я справиться не могла. Он пугал меня больше, чем все его грозные выходки вместе взятые.

Я отступила назад, стараясь стряхнуть с себя печаль, как пыль с платья.

— А потом Маша родилась, и она была совершенно здоровой, — я смахнула ту единственную слезу, что успела выкатиться, и заставила голос звучать бодрее, возвращаясь к рассказу. — Как только я взяла её на руки, я поняла, что больше никогда в жизни не буду одна. Что теперь у меня есть самый родной человек на свете.

Михаил Сергеевич молча наблюдал за мной. Его руки сжимались в кулаки у боков, словно он из последних сил сдерживался, чтобы не протянуть их снова. Весь он был напряжён, как струна.

— Она была такая маленькая и такая красивая, — продолжила я, вспоминая тот день. — У неё были самые большие зелёные глаза на свете. И такие же пшеничные волосики, как у меня.

— Как у вас, — хрипло произнёс он.

У меня перехватило дыхание. Я уставилась на свои ноги и шевелящиеся пальцы, старательно избегая его взгляда. Сердце колотилось так громко, что мне казалось — он наверняка его слышит.

И тут вернулся тот самый, тиранический, повелительный тон начальника:

— Ненавижу, когда вы отводите от меня взгляд.

Мне отчаянно захотелось, чтобы земля разверзлась прямо сейчас и позволила мне исчезнуть. Забиться в самый тёмный и глубокий угол квартиры и не чувствовать, как предательски ёкает сердце.

Со мной что-то не так, подумала я. Или с ним. А может, с нами обоими.

Может, Михаила Громова подменили инопланетяне. Или я попала в параллельную реальность, где мой начальник вдруг оказался нормальным человеком с чувствами. Это было бы самым логичным объяснением происходящего безумия.

К счастью, именно в этот момент Маша вприпрыжку вбежала обратно на кухню, словно сам мир решил дать мне передышку.

— Пирожные уже готовы? — с надеждой спросила она, и её пшеничные косички смешно подпрыгнули. — Мой животик требует еды прямо сейчас!

Я не удержалась и рассмеялась, указав на духовку:

— Они там всего пять минут, солнышко. Нужно ещё немного потерпеть.

Пара зелёных глаз, точь-в-точь как у меня, прищурилась в сторону духовки. Маша явно пыталась наколдовать пирожным ускорение — даже пошевелила пальчиками, как настоящая волшебница.

Улыбаясь ей, я предложила:

— Давай лучше разрежем твой праздничный торт? Ты же его весь день ждала.

— Хорошо, мам! — радостно отозвалась она и подбежала к стойке, с восторгом разглядывая свой трёхъярусный розовый торт. — Михаил, подними меня, пожалуйста, на столешницу?

Михаил Сергеевич подхватил Машу мгновенно, будто делал это каждый день. Он подержал её секунду-другую, словно привыкая к весу ребёнка, а потом аккуратно усадил на столешницу рядом с собой.

Я невольно ощутила укол зависти. Он поднял мою дочь одной рукой, без малейшего усилия, а я уже давно носила её с трудом. Возраст, как ни крути, брал своё.

Маша потянулась и хлопнула ладошкой по его твёрдому животу:

— Спасибо тебе большое, Михаил.

— Всегда пожалуйста, Маша, — ответил он, и уголок его губ дрогнул вверх на долю секунды — в подобии той редкой улыбки, которую видели единицы.

Я достала из ящика острый нож и аккуратно начала разрезать трёхъярусный розовый торт. Положила самый большой кусок на красивую тарелку с цветочным узором и протянула Маше.

— Будете кусочек, Михаил Сергеевич? — спросила я, накладывая ещё один щедрый кусок на другую тарелку.

Он молча кивнул, не сводя с меня взгляда.

Я протянула ему тарелку и повернулась к нему лицом, вдруг поймав себя на том, что мне важно увидеть его реакцию. Хотя раньше мне было совершенно всё равно, что он думает о моей выпечке.

Михаил Сергеевич взял кусок торта и откусил. Вернее, отхватил — так, что щёки у него раздулись, будто у акулы.

— Ну как? — спросила я, сама, не понимая, почему так жду его ответа.

Его тёмно-синие глаза не отрывались от моего лица, пока он медленно жевал, потом откусил ещё один внушительный кусок и буркнул:

— Суховат.

У меня округлились глаза, а рот открылся от возмущения. Горячая волна ярости прокатилась по всему телу — от кончиков пальцев ног до самой макушки.

Он врал. Просто не мог не врать!

Во-первых, никто и никогда не называл мои торты сухими. Во-вторых, он был свежайший, испечён сегодня утром. А в-третьих — и это главное — он сожрал огромный кусок за считаные секунды, даже не подавившись.

Я уставилась на его пустую тарелку, потом перевела сердитый взгляд на его самодовольно-красивое лицо и беззвучно прошипела одними губами, поймав момент, когда Маша отвлеклась:

— Идите вы.

Он усмехнулся. Честное слово, усмехнулся. А в глазах мелькнуло что-то озорное.

Желание убить его медленно, но уверенно овладевало мной. Убить я его, конечно, не могла — это было бы жестоко и противозаконно, — но кое-что другое сделать вполне могла.

В следующий миг моя рука сама оказалась в пакете с мукой. Я набрала целую пригоршню и, не раздумывая, швырнула её в Михаила Сергеевича, с наслаждением наблюдая, как солидный бизнесмен в дорогом костюме превращается в снеговика.

Я застыла, ошарашенная собственным поступком.

Маша чуть не свалилась со столешницы от смеха, держась за живот.

Тёмные глаза Михаила Сергеевича медленно сузились, и он посмотрел на меня так, будто я была его