Врач-попаданка. Невольная жена дракона Генерала - Диана Фурсова

Дара из угла уважительно кивнула:

— Вот теперь уже похоже на настоящую хозяйку.

Алина не ответила. Потому что была права. Потому что руки уже делали своё — снимали грязные тряпки, проверяли синяки, слушали грудь, ощупывали запястья, считали следы старых уколов и совсем новые следы голода.

Нору держали грамотно.

Не так, чтобы она умерла быстро.

Так, чтобы она не была годна к бегству, ясной речи и сопротивлению.

Седативные смеси малыми дозами. Холод. Недоедание. Иногда побои. Иногда запугивание. И, судя по следам на внутренней стороне локтя, ей периодически пускали что-то через иглу или тонкий шип.

Медицинская линия опять переплеталась с магической.

Очень не нравилось Алине это всё больше.

— У неё лёгкие уже пошли вниз, — тихо сказала она Марте. — Если не прогреть и не вытянуть кашель, схватит воспаление.

— И кишки пустые, — буркнула та. — На одном страхе и воде тут даже ведьма не выстоит.

— Значит, сначала бульон, потом овсянка, потом отвар на грудь. И никакого молока, если вы тут в деревнях так любите пихать его во всё подряд.

Из-за ширмы донёсся низкий голос Рейнара:

— Можно?

Она обернулась. Он стоял в дверях. Уже без плаща. С тем самым лицом, на котором ничего лишнего, кроме слишком внимательного взгляда.

— Если не начнёте рычать на полудохлую женщину, — ответила Алина.

Он зашёл.

Тихо. Для такого большого мужчины почти противоестественно тихо.

Нора уже не шарахнулась, как в северном крыле. Хорошо. Значит, горячая вода, свет и отсутствие стены за спиной иногда делают чудеса быстрее магии.

Рейнар остановился у стола.

Посмотрел на неё. На открытый короб с инструментами. На Нору. На Миру, которая уже подавала так, будто годами жила в такой лечебнице.

— Вы быстро разворачиваетесь, — сказал он.

— Я же говорила, что везу с собой не платья.

Уголок его рта дрогнул.

Очень кратко.

— И где вы собираетесь держать это всё дальше? В моей гостиной?

Вот оно.

Микроповорот, которого она не ждала так рано, но который уже успел дозреть.

Алина выпрямилась, оглядела комнату, коридор, лестницу к часовне через боковое окно и вдруг увидела решение настолько ясно, что даже усталость на секунду отступила.

— Нет, — сказала она. — У старой часовни.

Марта подняла голову от ступки.

— Что?

— Аптека. Лечебница. Травная лавка. Не для торговли лентами, а для того, чтобы у меня был узел здесь, в доме, рядом с деревнями и подальше от шевьеновских ключей. Часовня пустая?

Лайм, маячивший в дверях, ответил первым:

— Малую давно не служат, миледи. Старая. Камень крепкий, крыша цела. Сбоку пристройка для свечей да кладовая.

Дара сразу фыркнула:

— Идеально. Будет где сушить травы и ставить котёл, чтоб благородным нос не морщило в жилых покоях.

Марта уже кивала.

— А часовня — место, куда люди идут сами. Даже дуры. Даже гордые. Даже те, кто к госпоже в дом боится.

Вот так.

Сошлось.

— Завтра утром, — сказала Алина. — Часовню открыть, вычистить, лавки вынести, столы втащить, пристройку под сушку и запасы. Над входом — не молитву, а доску с часами приёма. И ещё одну — что воду надо кипятить, а детей с кашлем тащить раньше, чем они синеют.

Рейнар смотрел на неё так, будто в этой минуте окончательно понял что-то, что и сам уже давно подозревал.

Что она не просто выживает в новом месте.

Она переделывает его под себя быстрее, чем другие успевают дать ему имя.

— Вы только приехали, — тихо сказал он.

— Именно. Значит, и объяснять, почему здесь теперь не тухлая тишина, а аптека, будет проще сразу.

Нора закашлялась за ширмой, и разговор оборвался работой.

Ещё два часа Бранное кипело.

Женщины шли в дом одна за другой. Сначала “только показать ребёнка”. Потом “спросить про кашель”. Потом “раз уж тут миледи смотрит, не взглянет ли на старика”. Староста приволок список дворов. Марушка привела ту самую роженицу после плохой крови. Дара вывернула кухню наизнанку и устроила такой порядок в котлах, что две местные поварихи чуть не плакали от оскорбления и уважения одновременно.

К полуночи старая малая часовня уже стояла открытой.

Не чистой — до чистоты там было ещё далеко. Но живой.

Каменный пол промели. Лавки вынесли. Старый алтарный стол отодвинули к стене и накрыли полотном под бинты и травы. В нишах поставили лампы. В боковой пристройке Марта уже развесила первые пучки. В углу Дара приказала сложить мешки с крупой и солью, чтобы всё нужное было рядом. Лайм притащил из конюшни две добротные доски и соорудил широкую скамью под осмотры.

Алина вошла туда уже под утро.

И на секунду просто остановилась.

Часовня пахла камнем, полынью, горячей водой, свежим деревом и будущим.

Не роскошью.

Не безопасностью.

Своим делом.

На стене ещё темнел старый, стёртый символ какого-то местного святого. Под ним уже стояли её склянки, Мартин нож, Дарин медный половник и две миски для отваров.

Смешно.

Нелепо.

И очень правильно.

— Ну? — спросила Марта, отряхивая руки. — Похожа на твою аптека?

Алина улыбнулась.

По-настоящему. Впервые за длинный, выматывающий день.

— Пока похожа на место, где нормальные люди будут спотыкаться о котлы и лечиться вопреки всему.

— Значит, удачно.

Мира поставила на подоконник последнюю банку и сказала почти шёпотом, будто боялась сглазить:

— Люди уже спрашивали, можно ли утром прийти не только за осмотром, но и купить травы в запас. Для детей. Для кашля. Для живота.

Вот и всё.

Лавка родилась ещё до вывески.

Потому что беда всегда быстрее понимает, где есть шанс.

— Можно, — ответила Алина. — Но не просто “травы”. По записи. Кто, от чего, кому, как давать. Если кто-нибудь здесь у меня угробит младенца тройной дозой только потому, что “так соседка сказала”, я их всех лично прокляну.

Дара от души расхохоталась.

— Вот теперь уже точно наша.

И именно в эту минуту в дверях часовни появился Рейнар.

Не шумно.

Как всегда.

Но пространство тут же стало другим.

Он оглядел часовню — пустые лавки, столы, лампы, пучки трав, котлы, людей, работавших так, словно это место существовало давно и только ждало, когда его назовут правильным именем.

Потом посмотрел на Алину.

Долго.

Слишком.

И в этом взгляде было уже не просто уважение.

Не просто интерес.

Почти гордость.

Опасное мужское чувство, когда сильный мужчина видит силу, к которой начинает внутренне приписывать себя.

Очень, очень плохо.

— Милорд, — сухо сказала Марта, спасая всех от лишней тишины. — Если пришли запрещать, опоздали. Мы уже развернулись.

Уголок его рта дрогнул.

— Вижу.

Он