Не нищая жена - Денни Смит

тупым ножом, с которым и управляться-то не умел. Кто-то, кому нужно было, чтобы Холт и его пастухи сидели по углам и тряслись от страха. Кому это выгодно? И кто не пожалел ни времени, ни сил, чтобы обставить все с такой маниакальной тягой к театральщине? Зачем такие сложности? Кому было нужно, чтобы Холт с пастухами не смогли разобраться сами и ждали хозяина, который наведет порядок.

Он вспомнил слова старика, которые прежде пропустил мимо ушей.

Это ведь не в первый раз. Сначала — одна овца. Потом — две. Холт тогда решил: зверь. Облаву устроил, лес прочесал и, ничего не найдя, решил, что зверь ушел.

А потом появилась тень. А на следующее утро сломанная изгородь, которую проломил кто-то очень большой и сильный. И тогда старик струхнул не на шутку. Решил: чертовщина. С ней, мол, пусть хозяин и разбирается.

Трижды этот спектакль разыгрывался — и ни разу Холт не заподозрил человека. Потому что человек так не делает. Не режет овец тупым ножом, не ломает изгородь ломом, не прячется в лесу.

Но этот — делал.

И не просто делал. Он учился. Первая овца — проба пера. Вторая — закрепление навыка. Третья — финальный акт, с декорациями, с тенями, с суеверным ужасом, который должен был сработать безотказно.

И сработал.

Джозеф чуть не выпал из седла от неожиданности. Он тут же выпрямился, забыв об усталости, забыв о дожде, забыв о страхе. Сердце ударило раз, другой — и замерло, ожидая ответа, который уже был у него перед глазами. Мысль пришла внезапно, острая, как удар под дых, и настолько простая, что казалось невозможным, как он не понял этого прежде.

Это не для Холта.

Спектакль был не для старика. И не для пастухов. Они — лишь статисты, декорация, часть сцены. Зритель — другой. Один. Единственный, ради кого все это затевалось.

Он сам.

Джозеф Эттвуд. Хозяин Крэмби-Холла. Тот, кого выдернули из дома. Тот, кого заставили ехать на край земли, в этот проклятый лес, в эту тьму, под этот дождь. Тот, кто был достаточно глуп, чтоб потерять весь день и не сообразить, для кого подготовили эту ловушку.

Кому это выгодно? — повторил он вопрос, и теперь ответ казался почти очевидным. — Кому нужно, чтобы я был здесь вдали от поместья и супруги столько времени?

Имя всплыло из темноты само собой. Бесцветные глаза. Безупречные манеры. Печальная, обезоруживающая улыбка, за которой — он теперь знал это точно — скрывалось что-то темное, липкое, опасное. Человек, который не пожалел нескольких месяцев, чтобы втереться в доверие к его супруге. Который оказался искусным манипулятором, но при этом был достаточно умен и ловок, чтобы сохранить безупречную до тошноты репутацию. Который не побрезговал унижаться, выпрашивая ответ на свое предложение.

Сэр Альберт Ласселл.

Джозеф вдруг вспомнил, как тот смотрел на него в церкви. Не злобно — злоба была бы слишком простой, слишком человеческой. В том взгляде было что-то другое. Терпеливое, выжидающее. Точно у хищника, который знает: рано или поздно жертва сама придет к нему в лапы.

И она пришел.

Дурак. Какой же он дурак. Как он мог решить, что откупился от баронета? Как он мог оставить жену на весь день одну?

Он пришпорил коня, рискуя, что они оба свернут себе шею, споткнувшись в этой грязи. Но теперь его снедала тревога за Эмили. С каждой минутой, с каждым ударом копыт она становилась все острее, вытесняя усталость, вытесняя холод, вытесняя страх перед тем, что таилось в темноте между стволами.

Ему повезло. Дув не споткнулся и не заскользил на плохой дороге. Но на этом везение закончилось.

Старый мост возник из темноты внезапно — полоса мокрых досок, повисшая над черной пустотой. Джозеф узнал его скорее по звуку, чем по виду: копыта вороного застучали по дереву глухо, с каким-то пугающим эхом, отражаясь от невидимых склонов оврага, на самом дне которого тек неглубокий в это время года, скрытый ночной тьмой ручей.

Конь влетел на мост на полном скаку. Джозеф изо всех сил натянул поводья, чувствуя, как онемевшие пальцы скользят по мокрой коже, — и чудом заставил Дува сбавить шаг.

Конь остановился в самом начале моста, тяжело дыша, вздрагивая всем телом. Джозеф откинул с лица налипшие мокрые волосы, смахнул рукой воду, пытаясь разглядеть хоть что-то в этой тьме.

Мост был широким — пожалуй, два человека разойдутся свободно, и даже телега проедет. Добротные перила тянулись в обе стороны, исчезая в черноте. Под ногами — мокрые, скользкие доски, на которых вороному удержаться стоило немалого труда, и потому следовало быть осторожным. Но дальше, за мостом, дорога становилась лучше. Он помнил это. Сорок минут, час. Если дорогу развезло от дождя, — и он дома.

Джозеф пришпорил коня, заставляя того двигаться осторожно по скользкому дереву. Они уже преодолели треть пути, когда он, повинуясь какому-то внезапному импульсу, порожденному ощущением, будто за ним наблюдают, оглянулся назад.

У входа на мост, где он сам стоял всего лишь несколько минут назад показалась тень. Она вышла из-под сени деревьев и застыла. Высокая, много выше человека, черная, неподвижная.

У Джозефа перехватило дыхание.

Сердце ударило раз, другой — и провалилось куда-то вниз, в ледяную пустоту. Он не мог отвести взгляда от этой тени, не мог дышать, не мог думать. Она стояла и смотрела на него. Он знал это. Чувствовал.

«Лесной дух», — шепнул внутренний голос, и Джозеф с ненавистью узнал в этом шепоте голос пастуха с топором, вспомнил его круглые, осоловелые от ужаса глаза.

— Нет, — прохрипел он вслух, из последних сил борясь с вновь зарождающейся паникой. — Не может такого быть.

Он заставил себя вглядеться. Сквозь пелену дождя, сквозь темноту, сквозь собственный страх, который разливался по венам липким, ледяным ядом.

Человек.

Обычный человек. Возможно, чуть выше его самого — просто темнота и суеверный ужас делали его огромным. Стоит, не двигаясь, и смотрит. Ждет. Наслаждается.

Страх не ушел, но изменился. Из иррационального, животного ужаса перед неведомым превратился в тоскливое, тянущее предчувствие беды. Джозеф вдруг отчетливо понял: этот человек ждал его здесь несколько часов. Знал, что он поедет этой дорогой. Знал, что будет один. Его не отпугнули ни холод, ни дождь. Он здесь, чтобы его убить.

А затем он увидел, как человек медленно откидывает полы длинного, черного плаща, поднимает ружье, вскидывает его на плечо и почти не целясь — стреляет.

Выстрел разорвал ночь.

Джозеф ожидал, что сейчас почувствует боль от пули, но вместо этого грохот ударил по ушам,