Не нищая жена - Денни Смит

Дворецкий стоял у порога, прямой, неподвижный, с лицом, которое снова стало бесстрастной маской.

— Вы еще здесь? — спросила Эмили, и в голосе ее прозвучало нетерпение, граничащее с грубостью. В это мгновение она отлично понимала мужа, который требовал от слуг подчинения и срывался на грубость, если те медлили. Сейчас она делала то же самое, — Я сказала: собирайте людей. Телегу. Веревки. Фонари. Через четверть часа все должно быть готово.

Дэниэлс поклонился, сухо, как кланяются, когда принимают приказ, с которым не согласны.

— Слушаюсь, миссис Эттвуд, — сказал он и вышел.

Остальные потянулись за ним — лакеи, конюхи, повар. Сара задержалась на пороге, обернулась, хотела что-то сказать, но Эмили перехватила ее взгляд — и девушка, всхлипнув, выскочила в коридор.

Дверь закрылась.

Эмили осталась одна и только теперь заметила, как сильно дрожат ее руки. Она простояла так несколько мгновений, глядя на закрытую дверь, чувствуя, как напряжение последних минут выходит из нее вместе с этой дрожью. А затем вышла следом — но пошла не к себе.

Ее путь лежал в противоположную сторону, туда, где она провела сегодня несколько часов — в покои Джозефа. Она вошла в его комнату, не зажигая свечей. Света из коридора было достаточно, чтобы разглядеть: столик у камина, накрытый на двоих, бутылка вина, два бокала. Легкий ужин, который он просил.

Эмили застыла на пороге и смотрела.

Вот здесь — она мысленно увидела, как Джозеф стоит в дверном проеме рядом с ней — он должен был войти, усталый, промокший, злой на себя за то, что так долго не возвращался. Она бы встретила его, помогла снять мокрый сюртук, отвела бы к камину, согрела, а он бы ругал старика Холта, который не смог обойтись без него, и отвратительную погоду. Они бы поужинали, а потом — и она мельком взглянула на широкую кровать — все и должно было бы случиться.

Свечи догорели, оплыли, оставив на подсвечниках восковые наплывы. Вино в бутылке стояло нетронутое. На тарелках лежало мясо, заветрился сыр, чуть подсох хлеб.

Эмили подошла к столу. Провела пальцем по краю бокала — стекло жалобно, тонко зазвенело. Она посмотрела на эти два прибора, два бокала, две салфетки, сложенные треугольниками, и чувствовала, как внутри нее что-то ломается.

А потом схватила бокал и швырнула его в камин.

Стекло разлетелось с звоном, который показался ей слишком тихим. Ей хотелось большего — разбить все. Она схватила второй бокал и тоже швырнула его вслед за первым. Потом — тарелки. Одну. Вторую. Третью. Фарфор летел в камин, разбивался о кирпичи, разлетелся на тысячи осколков, нетронутая еда рассыпалась на пол.

Она опрокинула столик. Он упал с тяжелым, глухим стуком, блюда покатились по полу, бутылка вина разбилась, и темно-красная лужа расползлась по паркету, пачкая скатерть, салфетки, все, что было белым и чистым.

А потом она упала на колени прямо в эти осколки, прямо в эту красную, липкую лужу, и закричала.

Она не помнила, как долго это продолжалось. Может быть, минуту. Может быть, час. Слезы текли по щекам, смешиваясь с вином, с краской, которой она подкрасила лицо. Она рыдала так, как не рыдала никогда в жизни — не сдерживаясь, не стыдясь, не думая о том, что кто-то может услышать. Она оплакивала их вечер, который не случился, слова, которые не успела сказать. Оплакивала жизнь, которая оборвалась, не успев начаться.

А потом слезы кончились.

Она сидела на полу, в осколках, в луже вина, и чувствовала, как в колени даже через ткань платья впиваются острые осколки, как руки дрожат, как в груди пусто. Смотрела на разбитый фарфор, на опрокинутый столик, на скатерть, которую уже ничто не могло отстирать, и вдруг подумала: а что бы сказал Джозеф, если бы увидел это сейчас?

Он бы усмехнулся. Сказал бы что-нибудь в своей обычной манере: «Ну-ну-ну, Эмили, где же твои манеры. Гувернантка пришла бы в ужас. Только у меня есть право так эффектно все разрушать».

Эмили закрыла глаза. Сделала глубокий вдох. Потом еще один. И еще.

Она не знала, жив ли он. Она не знала, успеет ли доктор, смогут ли они вытащить его из этого проклятого оврага, не случится ли чего-нибудь еще. Она не знала ничего. Но она знала одно: сейчас она не имеет права лежать на полу и плакать.

Он бы этого не хотел. И она не имеет права быть слабой тогда, когда он, возможно, нуждается в ней.

Она поднялась. Осколки посыпались с колен, впились в ладони, но она даже не заметила боли. В полутьме подошла к графину с водой, плеснула в лицо холодной водой, смывая с него следы расплывшейся краски и слез, мокрыми руками пригладила волосы. Посмотрела на себя в зеркало — на бледное лицо, на распухшие губы, на покрасневшие глаза. Увидела в отражении разгромленную комнату.

Сейчас это не имело значения.

Она вышла в коридор, прошла по лестнице вниз, не обращая внимания на испуганные взгляды слуг, которые жались к стенам, пропуская ее. В холле уже собирались люди — конюхи, садовник, лакеи, повар. Все были одеты по-дорожному. Дэниэлс стоял у двери, бледный, но собранный.

— Телега готова, миссис Эттвуд. Веревки, фонари, одеяла — все, как вы велели.

— Хорошо. — Она обвела взглядом собравшихся. — Я поеду вперед. Верхом. Остальные — за мной.

Она повернулась и вышла во двор.

Дождь все еще шел — уже не такой сильный, как раньше, но холодный, колючий, противный. Он хлестал по лицу, забирался за воротник, стекал по шее ледяными струйками. Эмили не чувствовала холода.

Конюх подвел Искру. Кобыла фыркнула, косясь на хозяйку, но стояла смирно — будто понимала, что сейчас не до капризов. Эмили вскочила в седло, не дожидаясь, пока подставят стремя. Юбки намокли, налились свинцом, но она не обратила на это внимания.

— Открывайте ворота, — скомандовала она.

Дэниэлс, стоявший на крыльце с фонарем в руке, сделал знак, и тяжелые створки медленно поползли в стороны.

Она пришпорила Искру, и кобыла, всхрапнув, рванула в темноту.

Глава 7: Происшествие на старом мосту. (6)

Дождь хлестал по лицу, залеплял глаза, стекал за воротник ледяными струями, но Эмили не чувствовала ничего, кроме одного — бешеного, отчаянного биения собственного сердца.

Искра неслась по лесной дороге так, как Эмили, и так не лучшая наездница, никогда не позволяла ни ей, ни себе мчаться прежде и, пожалуй, никогда не позволит впредь. Дорога была плоха, хоть и лучше той, что