Не нищая жена - Денни Смит

Она все-таки шла рядом, не приближаясь, но и не отставая, готовая в любой момент помочь. Босая нога в тонком чулке скользила по грязи, но она не чувствовала ни холода, ни острых камней, ни веток, которые попадались на пути.

Носилки уложили на мягкое сено. Кто-то подложил под голову свернутое одеяло, кто-то накинул сверху еще одно, сухое, привезенное из дома. Доктор взобрался следом, поставил саквояж в ноги, нашарил внутри склянку с нашатырем — ту, что уцелела, — и сунул ее в карман, на случай, если понадобится привести пациента в чувство в дороге. Он взобрался следом, не дожидаясь, пока носилки закрепят, и снова склонился над Джозефом, проверяя пульс, дыхание, поправляя одеяла, чтобы они не сбились в дороге.

— Миссис Эттвуд, — он поднял голову и посмотрел на нее. В его глазах, усталых, покрасневших от усталости и быстрой скачки, в запавших, обведенных тенями глазах было что-то, что позволило ей надеяться на благополучный исход, — Он жив. Я сделаю все, что смогу. Но очень многое будет зависеть от вашего мужа. А теперь, — он повернулся к Дэниэлсу, — трогайте. В поместье. И осторожнее на ухабах, Бога ради. Если будет трясти, пусть кто-нибудь держит ему голову.

Телега медленно, тяжело тронулась с места. Колеса заскрипели, врезаясь в мокрую грязь, лошади натянули упряжь, фыркнули. Эмили сделала шаг следом, но ноги подкосились — колени подогнулись, тело, выдержавшее столько за этот вечер, наконец отказалось слушаться, и кто-то подхватил ее, не давая упасть. Вернуться в поместье верхом она уже не смогла бы.

— Я сяду с ним, — проговорила она. — Помогите мне, пожалуйста.

Ее подхватили, приподняли, передали на телегу. Она опустилась на колени рядом с носилками. Взяла его руку — холодную, неподвижную, с посиневшими ногтями — и прижала к своей щеке. Пальцы ее дрожали, губы дрожали, все тело сотрясала мелкая, неудержимая дрожь, но она не отпускала.

— Я здесь, — прошептала она, склоняясь к самому его лицу, чтобы он услышал, чтобы сквозь тьму, в которой он был, до него долетел ее голос. — Я с тобой. Я не уйду. Слышишь? Я здесь.

Глава 7: Происшествие на старом мосту. (8)

Он приходил в себя несколько раз — на короткие, мучительные мгновения, выныривая из темноты, и тут же жалел, что вообще очнулся. Все тело превратилось в один сплошной клубок боли. Правая рука горела огнем, ребра отзывались острой вспышкой при каждом вдохе, шея деревенела, стоило только попытаться повернуть голову. Но хуже всего была нога — там боль жила своей собственной жизнью. Она пульсировала, перетекала, накатывала волнами, то затихая, то снова вгрызаясь, и не было от нее спасения.

Тогда он стонал, и тут же чьи-то заботливые руки подносили к его губам чашку, от которой пахло молоком, медом и еще чем-то горьковатым.

«Лауданум», — успевал подумать он, прежде чем темнота снова смыкалась над ним, унося боль, мысли и саму способность чувствовать что-либо, кроме спасительного покоя.

Приходил в себя он всегда в поместье. И каждый раз Эмили была рядом.

Он не мог видеть ее лица — темнота наваливалась слишком быстро, а в те короткие мгновения, когда сознание возвращалось, перед глазами все плыло, расплывалось, теряло очертания. Но он чувствовал ее присутствие. Тепло ее ладони, которая сжимала его пальцы, когда боль становилась особенно невыносимой, а он балансировал на грани сознания. Легкое, почти неслышное дыхание, которое становилось чаще всякий раз, когда он стонал во сне.

Он знал, что она здесь, даже когда не мог открыть глаза.

Один раз он почувствовал, как ее пальцы касаются его лба, щеки, губ. Легко, почти невесомо, как будто она боялась причинить боль.

Он чувствовал, как она держит его за руку. И попытался сжать свою в ответ. Эмили заплакала. Он слышал тихие, сдавленные всхлипы, которые она попыталась скрыть, прижимая свободную руку ко рту. Слышал, как она шепчет что-то, чего он не мог разобрать.

Он попытался открыть глаза. Хотел увидеть ее лицо, стереть слезы, сказать, что все будет хорошо. Но веки были тяжелыми, свинцовыми, а темнота уже уносила его.

Он не помнил, сколько раз приходил в сознание, но Эмили всегда была рядом. Несколько раз в такие минуты он слышал мужской голос. Глухой, негромкий, говоривший с Эмили о чем-то, чего он не мог разобрать.

Первый раз, когда он услышал его, сердце его пропустило удар, а затем забилось где-то в горле, бешено, испуганно, сталкивая тяжелую опиумную негу.

Ласселл.

Он узнал этот голос — бархатистый, вкрадчивый, лживый — и ярость вместе со страхом поднялись в нем. Он должен встать. Должен предупредить ее.

Он попытался подняться — и мир взорвался болью. Правая рука, закованная в лубки, отозвалась такой вспышкой, что перед глазами поплыли алые круги. Ребра сдавило, не пуская воздух в легкие. Нога заживо горела огнем. Он застонал — глухо, отчаянно, — заворочался, попытался сесть, но тело не слушалось.

— Тише, тише, — голос Эмили прозвучал совсем рядом. Ее руки легли ему на плечи, прижимая обратно, к подушкам, не давая дергаться. — Ты поранишь себя.

Он хотел рассказать ей про Ласселла, про тень в лесу, предупредить, чтобы она никогда не оставалась с ним наедине, но слова не складывались, язык не слушался, и он только мычал, дергался, пытаясь вырваться из ее рук, которые держали его, не отпуская.

Он услышал недовольный мужской окрик. Замер, только теперь понимая свою ошибку. Должно быть это был его доктор — кто бы еще это мог быть?

Голос был смутно знаком, но он ни за что не вспомнил бы, где слышал его прежде. В этом тоне не было сладковатой, лживой вкрадчивости, которую он успел возненавидеть. В нем была сухая, деловая резкость человека, который привык отдавать приказы и не терпит возражений. Голос звучал устало, раздраженно, но в нем не чувствовалась угроза.

— Опять мечется, — сказал голос устало и раздраженно, — Нужно дать ему лауданум. И подержите его, ради всего святого, а то он себя сейчас покалечит.

Кто-то поднес к его губам чашку, от которой пахло молоком, медом и опиумной горечью. Он хотел отвернуться, хотел сказать, что не надо, что он должен оставаться в сознании, должен думать, должен понять, как быть дальше. Но губы сами разжались, и он сделал глоток.

Темнота сомкнулась над ним, мягкая, обволакивающая, не спрашивая позволения.

Однако с каждым разом ему становилось все лучше. Боль уже