Не нищая жена - Денни Смит

Носилки медленно, тяжело поползли вверх по склону. Сначала показался край — мокрое одеяло, облепленное грязью и листьями, чьи-то руки, держащиеся за жерди, а затем и фигура человека, который толкал носилки снизу, подстраховывая, не давая им перевернуться.

— Еще немного! — голос Дэниэлса сорвался, но он тут же взял себя в руки.

Склон был крутым, скользким, как лед. Кто-то из тянувших поскользнулся, веревка дернулась, носилки накренились, и Эмили поняла, что они заваливаются набок.

— Держите! — заорал Мэтьюз. — Держите, черт вас возьми! Если вы его уроните, то убьете!

Тот, кто поскользнулся, успел перехватить веревку, повис на ней всем телом, не давая носилкам опрокинуться. Другой подхватил, третий натянул, и они выровнялись. Носилки снова поползли вверх — дюйм за дюймом, и наконец перевалились через край.

Эмили не помнила, как оказалась на ногах. Тело, еще минуту назад казавшееся ватным и непослушным, вдруг снова ожило, подчиняясь единственному, неодолимому импульсу. Она рванулась с телеги.

— Стоять! — рявкнул доктор. Он даже не обернулся, но Эмили знала — это он ей. — Я сказал — на месте!

Она замерла. Ноги сами остановились, подчиняясь приказу, который был сильнее ее желания. Она стояла, вцепившись пальцами в подол мокрой юбки, и смотрела, как люди, сбившись в кучу, вытягивают носилки на ровную землю. Как они переставляют ноги с трудом, проваливаясь в лужи. Как кто-то отдает команды, кто-то поправляет одеяло, кто-то просто переводит дух. И не двигалась с места, хотя больше всего ей хотелось быть рядом с мужем.

Носилки опустили на землю. Мэтьюз, стоявший на коленях у самого края, рванул к ним первым, откинул мокрое одеяло. Эмили увидела лицо Джозефа — белое, как полотно, с запекшейся кровью на виске, с посиневшими от холода губами, сжатыми в тонкую линию. Волосы слиплись, на лбу. Глаза закрыты, ресницы неподвижны.

Доктор нащупывал пульс на шее, на запястье, склонялся к лицу, проверяя дыхание. Он приложил ухо к груди, замер на несколько секунд, которые длились для Эмили вечность. Потом вытащил откуда-то мокрое зеркальце, обтер его влажным рукавом и поднес ко рту Джозефа, подождал. Его пальцы, старые, узловатые, но удивительно уверенные, двигались быстро, точно, без тени сомнения. И все же Эмили видела, как напряжены его плечи, как сжаты губы, как блестят глаза в свете фонарей.

— Жив, — сказал он наконец, — Пульс есть. Дыхание слабое, но есть. Сердце бьется. — Он поднял голову, обвел взглядом людей, нашел Эмили. — Как вы себя чувствуете? В обморок не упали?

Она хотела ответить, но не смогла. Только покачала головой, чувствуя, как слезы облегчения текут по щекам, смешиваясь с остатками дождевой воды, оставляя на лице соленые, теплые дорожки. Кивнула, боясь, что если попытается что-то сказать, то заплачет и потеряет остатки самообладания.

— Хорошо, — коротко бросил доктор и отвернулся, возвращаясь к своему пациенту.

Он опустился на колени рядом с носилками, и только теперь Эмили увидела, в каком состоянии его саквояж. Кожаный короб, еще утром, должно быть, блестевший и начищенный, сейчас был заляпан грязью, промок насквозь, с его углов стекала вода. Замок заело — доктор дернул раз, другой, выругался сквозь зубы, нажал сильнее, и наконец крышка поддалась.

Внутри тоже не было идеального порядка. Бинты в жестяной коробке отсырели, часть склянок перевернулась, их содержимое смешалось, оставив на дне саквояжа липкие, разноцветные лужицы. Доктор выругался снова, коротко и зло, вытащил промокший платок, вытер руки, потом принялся доставать то, что могло пригодиться.

— Дьявол, — пробормотал он, отставляя в сторону склянку с нашатырем, из которой вытекло почти все содержимое, и принимаясь рыться в боковом кармане. — Хорошо хоть, бинты в жестяной коробке, намокли не все. А вот остальное…

Он не закончил. Вытащил из саквояжа небольшой флакон с темной жидкостью, встряхнул, принюхался, поморщился, но оставил. Потом нашарил маленькие ножницы, сунул их в карман жилета, достал пузырек с йодом — тот, к счастью, уцелел, пробка была затянута туго, и внутрь не попала вода. На дне саквояжа осталось еще несколько инструментов, чьих названий Эмили не знала, но доктор, окинув их быстрым взглядом, решил, что сейчас они не понадобятся.

— Хорошо, — продолжал он, уже разворачивая бинты и раскладывая их на сухой части одеяла, которым был укрыт Джозеф, — что вы меня сюда вызвали. Если бы повезли сразу в поместье, не осмотрев… — он не закончил, только покачал головой.

Он наклонился над ее мужем, и его пальцы — старые, узловатые, но удивительно уверенные — принялись ощупывать голову, шею, ключицы, ребра. Движения были быстрыми, экономными, без тени сомнения. Эмили видела, как он хмурится, когда доходит до правого плеча, как осторожно, бережно ведет пальцами по руке, замирая в тех местах, где кость, кажется, сломана.

— Плечо выбито, — сказал он негромко, скорее себе, чем кому-то еще. — И рука, кажется, сломана. Ребра целы — по крайней мере, насколько можно определить на ощупь. Голова… — Он осторожно отвел слипшиеся волосы, осматривая рану на виске. — Глубокая ссадина, но кость, кажется, цела. Что с ногой — боюсь даже представить. Хорошо, что успел.

Он достал флакон с йодом, отвинтил пробку, пропитал кусок бинта, наклонился над раной.

— Держите его, — бросил он через плечо Дэниэлсу. — Сейчас будет больно. Если дернется — держите крепче.

Дворецкий, не говоря ни слова, опустился на колени с другой стороны носилок и положил руки на плечи Джозефа. Доктор приложил бинт к ране — и Эмили увидела, как пальцы Джозефа дрогнули, как по лицу пробежала судорога. Но он не открыл глаз, не закричал. Только выдохнул — длинно, глухо, сквозь сжатые зубы.

— Хорошо, — сказал доктор, закрепляя повязку. — Хорошо. Теперь руку.

Он принялся накладывать шину — из того, что было под рукой: две ровные дощечки, которые кто-то из слуг успел принести из телеги, и полоски бинта, которые он наматывал вокруг, фиксируя сломанную руку в неподвижном положении. Джозеф не двигался. Только дыхание его стало чаще, тяжелее.

Несите к телеге, — сказал он наконец, поднимаясь с колен. — Только тихо, ради всего святого! Никаких рывков. Никакой спешки. Каждое движение может стоить ему жизни!

Четверо мужчин подхватили носилки — двое с одной стороны, двое с другой, выпрямились, подстроили шаг. Они несли его осторожно, ступая по грязи медленно, боясь сделать лишнее движение. Носилки чуть покачивались, и каждый раз, когда они наклонялись, Эмили замирала, боясь, что сейчас они опрокинутся, что он упадет, что все усилия пойдут прахом.

Доктор шел рядом, одной рукой придерживая саквояж, другой — край носилок, следя, чтобы они не