Серебряные нити Шардена. Пепел и тис - Мари Ларина

Прах, о чём он вообще⁈ Какие ответы? Какой, к праховой матери, короткий путь? Путь к чему⁈

Я принялась лихорадочно соображать: так, для начала — надо представить, что я — профессиональная лгунья. И надо мыслить логически: молодой парень, падкий на женщин, по-простому: бабник… студентки вряд ли его устраивали на все сто процентов, и, конечно, я наверняка была его желанным трофеем. Не зря же он целых два раза пытался подойти ко мне в Академии, а теперь ещё и припёрся в лавку?

Эльса всегда говорила, что мужчины просто так таких вещей не делают.

Мужчины вообще ничего просто так практически не делают.

А я Эльсе верю, и ни за что не поверю, что сюда, в мою травяную лавку, сына самого сенешаля элериарха, привело исключительно желание попросить прощение за стычку пятилетней давности.

Надо вспомнить всё, чему меня учила Эльса. Соберись, тряпка!

Я придвинулась ещё ближе, и приличия уже были нарушены. Пути назад не было. Но… не скажу, что я была этим недовольна. Он хорош собой, весьма хорош, почему… почему нет? Возраст согласия уже достигнут… ладно, шучу. Мне всего лишь нужны ответы, и я их получу, пусть даже и такой ценой.

Искорки удивления плясали в светло-серых глазах блондина, рассматривая моё лицо. От него пахло морем — прохладным, солёным, свежим, как ночной бриз. И пряностями. Что-то восточное, терпкое, обволакивающее, как бархат на коже. Я уже чувствовала тепло его тела, почти касаясь бедром его ноги. Чуть-чуть, буквально несколько сантиметров — и граница между нами исчезнет окончательно. Я позволила себе медленно наклониться, и наши лица теперь разделяло меньше ладони. Он не отстранился. Молодец. Поймал мою игру, втянулся, и теперь — или пойдёт до конца, или проиграет всухую. А у меня уже был опыт в том, чтобы победить его.

Дамы, внимание, запрещённый приём имени Эльсы Верин, тот самый, за который в приличном обществе шепчутся за спинами; рекомендую записать:

Я распустила волосы и чуть склонила голову, позволив пепельным прядям водопадом упасть на плечи. Всё внимание — на его глаза. Его дыхание участилось — совсем чуть-чуть, но я заметила. Что, малёк, сердце стучит быстрее? Ах, милый Солейл, тебе не стоило лезть в этот огонь, если ты не умеешь обжигаться. Мои глаза сузились, и я выдохнула, низко, горячо, лениво-обольстительным шёпотом, так близко, что наши губы почти соприкоснулись, а его дыхание смешалось с моим:

— Лиана тоже искала ответы, а, Солейл?

Солейл явно не ожидал такого напора. Его взгляд метнулся к моим губам, светло-серые глаза чуть расширились в мимолётном испуге — вот оно, то самое изумление, смешанное с азартом. Он будто на секунду потерял нить происходящего, растерянно ловя воздух между нашими губами, и я чувствовала, как он колеблется — остаться в этой игре или отступить? Но отступать уже поздно. Давай, решайся, щегол. Решайся, не будь мной.

Я вчера не решилась.

— Лиана?.. — переспросил он, и голос его слегка охрип, сдавленный, как у человека, что пытается сохранить самообладание, но у него это выходит всё хуже и хуже. Его губы дернулись в едва заметной, нервной усмешке. — А ты… всегда так допрашиваешь свидетелей? — тело его чуть предало, и он нервно сглотнул.

Я заметила, как его пальцы чуть сжались на краю чашки. Хорошо, Солейл. Неловкость мужчины — лучший фундамент для власти женщины.

— Только тех, кто меня… — я сделала паузу, позволив голосу провалиться в бархатный шёпот, — …действительно интересует. А ты, значит… свидетель? И я тебя… — я коснулась пальцами его колена. Мимолётно, совсем слегка, но так, чтобы он почувствовал. — допрашиваю?

На мгновение он опешил, будто не верил, что всё это происходит по-настоящему. Конечно, это всё выглядит как начало пьесы для взрослых: он пришёл к ней за травами, а она завалила его на диване. Ладно, надеюсь, до «завалила» — не дойдёт, и он расскажет всё, что мне нужно — раньше. А то потом придётся неуютно оправдываться перед нашей маленькой компанией. Солейл будто собрал остатки достоинства, возвращая себе самообладание. Отлично. Бразды правления этой ситуацией ещё у меня.

— Ну… может, свидетель. Допрашиваешь? Не знаю, но похоже на то… мне стоит… быть особенно честным? — спросил он дрогнувшим вновь голосом, но уже с крошечной, едва заметной искоркой вызова. Он попытался обыграть ситуацию, но тщетно.

Я слегка улыбнулась, совсем чуть-чуть, так, чтобы уголки губ чуть дрогнули. Пряди волос мягко скользнули по моему плечу, и аромат его пряного, морского шлейфа вновь накрыл меня. Да, он всё-таки хорош, как ни крути.

Но ещё слишком молодой, слишком самонадеянный. С таким — играть одно удовольствие. Ой, какой смешной всё-таки, сколько было слов, сколько было бравады, а только я проявила инициативу — сразу потерялся. Щегол!

Я чуть склонила голову, играя кончиком языка по внутренней стороне щеки — маленькое, едва заметное движение, которое, я знала, не ускользнёт от его взгляда. Он жадно ловил каждую деталь, будто бы и сам уже запутался, кого тут на самом деле допрашивают — его или меня. И кто к кому пришёл.

— Честность — вещь обоюдоострая, Солейл, — лениво протянула я, почти невесомо проводя пальцем вдоль его запястья. — Скажешь лишнее — пожалеешь. Не скажешь — я всё равно узнаю. Так что… выбирай, как тебе приятнее проиграть.

Он прикусил губу, явно собираясь с мыслями, но я не дала ему шанса увильнуть от этого разговора.

— Давай-ка… честно, раз уж ты сам предложил, — голос мой стал ниже, мягче, почти шёлковым. — Что тебя связывало с Лианой, а?

Солейл слегка вздрогнул, и я не пропустила этого. Вот она, правда, выглянула наружу, как хитрая змейка из-за камня. Я прищурилась, медленно, со вкусом смакуя его замешательство.

— Что вы с ней обсуждали ночами? — продолжила я. — О чём шептались во дворах Академии? Или, может… — я склонилась ещё ближе, наши губы почти соприкоснулись. Вот оно, идеальное мгновение для идеального вопроса. — … не только шептались?

Светло-серые глаза Солейла метнулись к моим, и в них на миг промелькнул страх, быстро сменяющийся вызовом. Он словно пытался вернуть себе контроль, но я чувствовала — теперь полностью баланс сил оказался на моей стороне. И я не собиралась его отпускать.

Солейл медлил. Его зрачки сузились, дыхание стало прерывистым — будто он стоял на краю обрыва и сам не знал, прыгнет или отступит. Я молчала, давая ему время, и чуть прикусила губу — совсем чуть-чуть, нарочито, но не слишком, чтобы лишь подлить масла в огонь. Боги, как хорошо быть женщиной!

Щёлкнула пальчиками —