Обман - Наталия Джастер

Я обхватила его лицо руками.

— Послушай меня, Нику...

— Это монстр? Он съест меня, как гром? Гром ест траву.

— С тобой ничего не случится. Клянусь. Гром тебя не съест, потому что ты фейри. В тебе есть магия. Папа дал ее тебе.

Почти. Он почти просиял, но тут же вздрогнул, когда хрупкое существо в камере через одну заверещало, и тонкий, как бумага, голос пленника сорвался на визг:

— Тревога, тревога, тревога!

Нику вжался мне в грудь.

— Не оставляй меня. Мне страшно.

Я крепко его обняла.

— Я никуда не уйду.

— Папа уходит.

— Но он возвращается. Он возвращается, потому что любит тебя. Он любит тебя больше всего на свете.

— Любовь — это солнце. У тебя в животике желтое солнце, как у Папы и Джинни. Твои волосы — это красная ленточка, а твои коричневые точки, — он коснулся веснушек на моем носу, — это пятнышки от дождя. Если ты меня оставишь, больше никогда-никогда не будет цветов. Они умрут.

— Нет, — возразила я. — Это ты — все цвета в этом мире, а не я. Ты — Весна, Лето, Осень и Зима. Твои глаза — это клевер на удачу.

— Я не хочу быть разноцветным без тебя, Терновый Куст. Ты делаешь меня счастливо-оранжевым, а Папу — влюбленно-розовым.

— На самом деле, меня зовут просто Бриар.

— Просто Бриар, — повторил Нику, поразительно точно скопировав мой голос.

Он смотрел на меня так, словно я принадлежала ему, словно он принадлежал мне, словно мы принадлежали друг другу. Словно я сделала это подземелье безопасным. Словно я сделала весь мир безопасным.

Я так долго держалась, несмотря на смерть Отца, разочарование Матери, разбитое сердце Элиота и страсть Поэта. Нику стал той самой булавкой, которая прорвала мою оболочку. После недель сопротивления две крупные слезы выкатились и побежали по моим щекам.

Нику протянул пальчик и проследил каждую мокрую дорожку.

— Ты идешь дождиком.

Я плачу, потому что нет ничего, чего бы я для тебя не сделала.

Возможно, именно это чувствовала ко мне Мать — безусловную и абсолютную любовь.

Свет одинокого факела пульсировал на закопченных стенах. Наши тени слились в единое тело. Я смотрела, как исчезаю, растворяясь в Нику.

Я любила этого мальчика.

И я любила его отца за то, что он его создал.

Служанка, балансируя тарелкой, плелась за стражником. Она поставила еду на пол камеры и сделала мне реверанс. Выпрямившись, она сморщила нос от запаха экскрементов, пропитавшего стены, и пулей метнулась наверх.

Нику жадно проглотил еду, громко чавкая с каждым куском.

Пока он опустил голову, я откупорила снотворное.

— Нику, а ты можешь есть и пить все лакомства на свете? Есть ли что-то, от чего у тебя горят губы и горло, или от чего тебя тошнит?

С набитым ртом он ответил:

— Когда Джинни ест орехи, у нее становится утиный рот.

— А с тобой от чего-нибудь такое бывает?

Он покачал головой. Я подмешала содержимое пузырька ему в молоко и смотрела, как он залпом его выпивает. Расстегнув свой шерстяной плащ, я укутала им его плечи и накинула капюшон ему на голову. Через несколько мгновений он зевнул. Я отвела его на свободное место на полу, присела, прислонившись к стене, и уложила его к себе на колени.

— Расскажи мне сказку, — попросила я. — Когда ты закончишь, Папа уже будет здесь.

Лохматая голова Нику безвольно опустилась на меня, и его ухо прижалось к моему корсажу. Я прикрыла ему второе ухо, чтобы защитить от окружающего нас шума. Заключенные ревели, хохотали или плакали сквозь прутья решеток. Силуэты бились о стены, а руки хлопали по прутьям. Напротив нас чье-то сгорбленное тело ничего не говорило и ничего не делало, лишь раскачивалось на месте.

Из Нику полилась история о муравейниках и стражниках-недоумках, которая обретала все меньше смысла по мере того, как ребенок проваливался в сон. Наконец, его слова растворились в дремоте. Я молилась, чтобы, когда он проснется, это место оказалось лишь дурным сном.

Я осторожно опустила Нику на пол и заметила знакомую красную полоску, торчащую из его кармана. Лента была испачкана в грязи, а материал был в точности таким же, как тот, что повязан вокруг его запястья.

Воспоминание прорвалось на передний план. Оно отбросило меня в то время, когда я привязала похожую ленту к кусту, преследуя Поэта. В животе все перевернулось. Меня посетило ужасное видение: Нику находит ее, когда отходит от Джинни и забредает дальше в лес, ожидая увидеть новые ленты, как это было бы в коттедже.

Потом в поле зрения появились карнавал и его гирлянды. Затем замок.

Со всем, что произошло, я напрочь забыла об этой ленте. Если бы не забыла, Нику, возможно, не оказался бы здесь. Эта вероятность проделала свой ужасный путь в моей голове, и от этой правды мой желудок сжался в комок.

Я свернула капюшон своего плаща в подушку для Нику, плотно укутала его тканью и поцеловала в щеку. — Прости меня, — прошептала я; мое горло словно состояло из соломы, хрупкой и сухой.

Я провела рукавом по глазам, избавляясь от доказательств того, что плакала. Встала, преодолела казавшуюся тысячей лье дорогу до двери камеры и велела стражнику выпустить меня. Я должна была это сделать. Чем быстрее я уйду, тем быстрее вернусь подготовленной.

Если понадобится, я сотру эту яму в порошок.

И я сделаю это не одна.

31

Поэт

К тому времени я уже усвоил этот урок. Ведь к тому времени она сама преподала его мне.

Но мне предстояло выучить этот урок еще раз.

Шут не способен предвидеть все...

Крыло художников было безлюдным, когда мы вошли в уединенную нишу, ведущую к моим покоям. Мы шли молча, и звук наших шагов эхом разносился вокруг. Мной двигали два мотива, разрывая меня на части, и чем ближе мы подходили к моим комнатам, тем острее я чувствовал этот раскол.

Элиот остановился у двери. Неуверенность скользнула по его лицу, когда он почесал затылок. — Что ж, это был долгий день. Мне пора.

Действительно, точнее и не скажешь. Ему следовало уйти, но не раньше, чем я проясню одну деталь. Поэтому я мотнул головой в сторону двери. —

Сначала пару слов?

Менестрель моргнул.

— Там?

Мои губы дрогнули в усмешке.

— Если ты не против.

—