Обман - Наталия Джастер

Как этого мало. Этого было настолько мало, что я потерял понимание, откуда это вообще взялось.

Но поскольку я приложил руку к разрыву дружбы Бриар и Элиота, я стремился исправить причиненный мной вред. Именно поэтому я привел его сюда. Я уже говорил ему, что мои чувства не выходят за рамки дружбы, но мы так и не поставили точку, потому что он сбежал слишком быстро. Мне нужно было смягчить этот удар.

Колено Элиота коснулось моего.

— Поэт?

Я вынырнул из своих мыслей.

— Элиот, я...

— Ты видел напряжение между мной и принцессой. Это я понимаю. Но это не единственное, что тебя беспокоит.

— Нет, главная причина, по которой я попросил тебя зайти, двойственна. Можно сказать, что все взаимосвязано. А когда, черт возьми, бывает иначе?

— Значит, есть что-то еще. — Он облизал губы. — Поэт, если тебе плохо на душе, я хочу, чтобы ты знал: я твой друг. Я умею слушать так же хорошо, как и говорить. Мне было бы приятно выслушать твои тревоги — в смысле, не приятно само по себе. Не то чтобы это было приятно, когда ты в беде.

Это вызвало у меня печальную усмешку.

— Мои беды не имеют значения. Я хочу поговорить только о тебе.

В его глазах вспыхнул беспокойный свет — внезапный, импульсивный и полный надежды.

— Обо мне.

— О тебе, — протянул я. — В тот день, когда я тебе отказал, мое поведение оставляло желать лучшего. Более того, мне ненавистна мысль о том, что это тебя мучает.

— Ты думал обо мне?

— Не в том смысле, в каком ты ожидаешь.

Он подался вперед и схватил меня за руки.

— Если это правда, я этому рад.

Твою ж мать. Все выходило не так. А когда, черт возьми, у меня вообще что-то выходит так?

Я выскользнул своими пальцами из его.

— Элиот, не стоит. Все гораздо сложнее.

— Мне все равно. — С выдохом Элиот преодолел расстояние между нами, обхватил меня за шею и впился своими губами в мои.

Чертов. Блядский. Ад.

Я замер, когда его рот распластался по моему, его губы сжались и задрожали. Ошеломленный, я ждал, ждал и ждал. А потом я сделал глупость.

Мои руки скользнули к его челюсти и бережно обхватили ее. Удерживая его так, я почувствовал, как сочувствие тонкой струйкой просачивается сквозь мою грудину, смешиваясь с толикой грусти. Я сдался, мои губы расслабились и подстроились под его.

Из горла Элиота вырвался тихий, полный желания звук. Затем его рот задвигался вместе с моим, подстраиваясь и смыкаясь в медленном темпе.

Я наклонил голову и ответил на поцелуй. Это было мило — то, как он простонал в самый кончик моего языка, когда тот скользнул между его губ. Я проник внутрь, исследуя, размышляя. Его рот подался навстречу, наши языки пробовали друг друга на вкус.

Но мои губы не почувствовали искры, не нашли утешения, я не потерял ни капли контроля. Мой рот замедлился, а затем и вовсе остановился.

С менестрелем всегда было спокойнее, мягче и проще, чем с принцессой. Мы подходили друг другу во многом — во всем, кроме одного.

Он не доводил меня до ярости и отчаяния. Он не смирял меня. Он не заставлял мою кровь кипеть своими стонами. Он не вдохновлял меня на мысли, которых у меня никогда не было, на поступки, на которые я никогда не считал себя способным.

От него не пахло терпкими яблоками. У него не было волос, таких рыжих, что они сияли, как костер.

Он не собирал иллюминированные манускрипты. Он не проводил часы в библиотеке, пока чернила не въедались в его пальцы. У него не было подбородка, который морщился, когда он расстраивался.

Он не заставлял моего сына улыбаться. Он не менял скорость моего пульса — чтобы потом разбить его в чертовы дребезги.

Он не был ею. Никто и никогда не станет ею.

Что-то тяжелое и беспомощное сдавило мою грудь в лепешку. Я оторвал свои губы от губ Элиота и отстранился.

Его глаза оставались закрытыми, губы припухли. Но когда его ресницы распахнулись, туман в его зрачках рассеялся. Его сменила ясность, когда он вгляделся в мое лицо, а его собственное исказилось от смеси горя, раскаяния и отрицания. Он знал, что я собираюсь сказать, так же как я знал, что это не остановит его от новых попыток, потому что он хотел продолжать притворяться хотя бы еще несколько часов.

Увы. Разбитые сердца превращали всех нас в дураков и заставляли совершать ошибки.

Я вряд ли считал себя поверхностным мужчиной. Если бы я отпустил себя с Элиотом, я бы, возможно, никогда не пожалел об этом так, как сожалел о том хаосе, который она привнесла. Но это не изменило бы того, что я чувствовал.

Его убитое горем лицо было моей виной. Этот поцелуй был эгоистичным утешением и полной противоположностью тому, что я задумывал. Я размышлял, как ответить, как извиниться, как отказать Элиоту, не сломав его снова.

Камин пылал жаром и светом, но ни то, ни другое не проникало в меня. Я открыл рот как раз в тот момент, когда чей-то кулак забарабанил в дверь.

Этот звук прорезал комнату, резкий счет на три — своевольный, упорный и дразнящий. Какой бы дурак ни отозвался, он был обречен на великие и ужасные свершения.

Лишь один человек мог стучать так. Лишь одна принцесса пришла на ум.

Вечное проклятие. У Судьбы просто потрясающее чувство времени.

Элиот вздрогнул. Яростный звук сорвался с моих губ, когда я скрючился в кресле, обхватил себя за шею сзади и уперся локтями в колени. Сгорбившись, я свирепо уставился в пол, потому что великих и ужасных свершений с меня было уже предостаточно.

Каждый удар в дверь поднимал на поверхность нежеланные воспоминания о ней. С каждым ударом я видел лицо принцессы, когда она смотрела, как я покидаю колокольню, как я стою на коленях в подчинении монархам и извиняюсь за то, о чем ни капли не жалел.

Принцесса могла стучать хоть до тех пор, пока ее прелестные пальчики не отвалятся. На самом деле она не хотела бы, чтобы я ее впустил. Уж точно не в том случае, если бы знала, что я не один.

Краем глаза я заметил, как Элиот провел рукой по волосам, словно пытаясь их пригладить. Он повернулся в кресле, чтобы посмотреть на дверь, затем