Просто ещё один летний побег - Эрин Бренском

заключал сделки, я последние пять лет стоял за барной стойкой и изучал таких людей, как он. Наблюдал, как они общаются, что ими движет, и я раскусил Чарльза Монклера. Есть только одна проблема. Он меня не раскусил. Он обо мне ничего не знает. Совсем ничего.

— У меня была хорошая практика.

Он озадаченно смотрит на меня и указывает на кресло напротив своего стола.

— Садись.

Я не сажусь. Потому что я ему не чёртова собака. И не кошка.

— Я не займу много вашего времени, — говорю я. — Я здесь за своей женой.

Слова бьют в цель, и он умолкает. Его глаза сужаются, а челюсть каменеет.

— Я думал, мы уже прошли этот этап. Ты останешься на Коконат-Бич и сыграешь свою роль. Молча.

— При всём уважении, Чарльз, — ровным голосом произношу я. — Хватит. Брось этот цирк.

Между нами повисает тишина.

— Я здесь потому, что на этот раз хочу всё сделать по-другому, — продолжаю я. — Я хочу настоящую свадьбу с семьей. Я хочу, чтобы Сильви окружали люди, которые её любят. А не тот балаган, что вы устроили в первый раз.

Он изучает меня, прищурившись.

— Она моя жена. И я люблю её. И никуда уходить не собираюсь.

Он моргает, явно не соображая, что ответить.

— Ты не должен был быть настоящим. Ты — бармен из Коконат-Бич. У неё здесь реальный шанс изменить своё наследие.

Я делаю шаг к нему — не агрессивно, но твёрдо.

— Я часть этого наследия. Она моя семья.

— Чего ты хочешь? Это из-за денег? — ровным тоном спрашивает он.

— Похоже, вы не понимаете. Видите ли, там, откуда вы родом, всё крутится вокруг денег. Для меня... всё крутится вокруг семьи. Большой, шумной, счастливой семьи. Людей, которые рядом, даже когда трудно. Которые любят друг друга и готовы на всё ради близких. Вот моя валюта.

На его лице промелькнуло удивление. Он задумывается.

— Вы меня не знаете. Вы думаете, что я не вписываюсь в ваш мир. И ладно. Может, и не вписываюсь. А может, и вписываюсь. Но я всё равно здесь.

При этих словах его взгляд слегка дёргается, но он продолжает слушать.

— Семья — всё для меня, Чарльз. Я рос с мамой, которая любила меня и поощряла во всём, чего бы я ни пожелал в жизни. Она говорила, что я могу быть кем угодно и делать всё, что захочу. Ей нужно было лишь, чтобы я был здоров и счастлив. Так что у меня был хороший пример для подражания. У Сильви такой мамы не было. А должна была быть.

Он вздыхает и отводит взгляд.

— С этого момента всё будет по-другому, — говорю я. — У моей жены будет своя группа поддержки, которая станет одобрять и вдохновлять её.

Его брови сдвигаются к переносице.

— И ей нужно, чтобы вы тоже стали частью этой группы поддержки, — продолжаю я. — Она шла к этому всю свою жизнь, и она любит вашу компанию. Она заслужила всё. И мы все будем прикрывать её спину и подбадривать.

Его плечи слегка опускаются.

— Думаешь, я не знаю, что ей это нужно? — тихо спрашивает он.

Я сглатываю.

— Думаю, вы привыкли строить империю, — говорю я. — И в какой-то момент её просто бросили на произвол судьбы, оставив на растерзание собственной матери, которая третировала и игнорировала её. Теперь она думает, что в её жизни есть только работа, и почему-то уверена, что невозможно совмещать и то, и другое.

Он возвращается к окну и смотрит на улицу. Затем смотрит на меня.

— Мы с тобой не так уж сильно отличаемся.

Я не разрываю зрительный контакт.

Он подходит к своему бару и достаёт с полки два хрустальных бокала.

— Я начинал с нуля. Ты знал? Я был барменом в загородном клубе семьи моей жены. Смешивал напитки для всех тех мужчин, которые думали, что я никогда не стану одним из них.

Охереть просто.

Его губы едва заметно подрагивают от моего удивления.

— И посмотри на меня теперь, — продолжает он. — Но я не происходил из такой семьи, как твоя. Я не женился на девушке из семьи, подобной твоей. Я пытался создать такое... и потерпел неудачу. Но Сильви? Сильви другая.

— Сильви — всё о чём я мечтаю, — тихо говорю я.

— Она любит тебя, — произносит он, наливая бурбон в два бокала.

Я не говорю ему, что сейчас одиннадцать утра.

— Я люблю её, — отвечаю я.

— Знаю.

Он изучает моё лицо, словно выискивая сомнения или хоть что-то, что противоречило бы этому. Не найдёт.

— Я был неправ насчет тебя, — говорит он наконец. — И был несправедлив. Я думал, ты — просто бунт со стороны моей дочери.

— Я не бунт.

— Нет, — тихо соглашается он. — Не бунт.

Он подходит ближе и протягивает мне бокал. Я беру его и держу в руках.

— Каким ты видишь брак и жизнь для себя, Кэл? — спрашивает он поверх бокала.

— Я знаю, вы думаете, что я не вписываюсь в ваш мир. Но я вписываюсь в мир Сильви. В этом я могу вас заверить. Я люблю её, буду заботиться о ней и поддерживать до самого конца, пока не умру, — произношу я с полной уверенностью.

Он расстёгивает манжеты и закатывает рукава, обнажая полностью зататуированные руки. Ого. Неожиданно.

— Ты запечатлеваешь на коже все важные вещи? — спрашивает он.

Я пожимаю плечами.

— Иногда.

Он один раз кивает.

— Я тоже, в своё время. Видишь? Мы не так уж отличаемся. — Он резко выдыхает. — Я поддержу вас, — говорит он. — Совет директоров по-прежнему точит на неё зуб. Но твоё присутствие рядом ей поможет.

Волна облегчения прокатывается по моему телу, но я не позволяю этому отразиться на лице.

— Я здесь ради всего, что ей понадобится, — говорю я ему. — Я буду ходить на встречи и ужины. Я