Цена перемен - Юлия Арниева

недели о нем говорили такое, чего я решительно не стану повторять в присутствии его сиятельства. Скажу лишь, что в двух домах, куда прежде он мог явиться без приглашения, теперь не отвечают даже на его записки.

— Прискорбная перемена, — заметил Артур.

— И совершенно заслуженная. Я всегда говорила, что этот человек дурно кончит, и начинаю опасаться, что оказалась права.

Она отпила еще глоток, затем словно вспомнила нечто гораздо более занимательное и подняла палец.

— Ах да! Графиня Уэстморленд больна.

Я поставила чашку на блюдце.

— Серьезно?

— Мигрени! — Леди Уилкс произнесла это слово так, словно диагноз объяснял решительно все. — Ужаснейшие мигрени, дорогая. Она не принимает уже вторую неделю, отменила три вечера и, говорят, велела держать шторы задернутыми во всем доме. Я послала записку и получила ответ от ее компаньонки: графиня искренне благодарит и просит ее извинить.

Веер приблизился к губам.

— Но между нами, дорогая, эти мигрени начались еще в середине марта. А на прошлой неделе я встретила доктора Бейли у Кавендишей и спросила о ее здоровье. Он отвечал с такой осторожностью, что я немедленно заподозрила худшее.

— И что же вы считаете худшим?

Леди Уилкс с тихим щелчком сложила веер.

— Что она совершенно здорова.

Артур издал неопределенный звук, который я предпочла не заметить, а сама леди Уилкс, сделав глоток уже остывшего чая, легко перешла к следующим новостям.

Она пробыла у нас до самого ужина, успев пересказать еще с дюжину городских сплетен, искренне восхититься Эдмундом — «Господи, дорогая, да это же старый граф в миниатюре! Я прекрасно помню тот портрет в галерее!» — выпить три чашки чая и взять с меня обещание не принимать ни одного приглашения, прежде чем я посоветуюсь с ней. Уже прощаясь, она задержалась у дверей.

— И еще одно, Катрин. В четверг у Голдсмида музыкальный вечер. На вашем месте я непременно поехала бы.

— Почему?

— Потому что там будет весь Сити и добрая половина людей, с которыми вам теперь придется иметь дело в Уайтхолле. А после заключения мира эти два общества, уверяю вас, стали гораздо ближе друг к другу, чем им хотелось бы признавать.

Глава 31

Дик вошел в кабинет сразу после завтрака и остановился у порога, притворив за собой дверь плотнее обычного.

— Есть вести из Бирмингема, миледи.

— Рассказывай.

— Мои люди вторую неделю возле Сохо. Ходили кругом, присматривались, только там все заперто крепче тюрьмы. У ворот сторожа, рабочим велено держать язык за зубами, а кто хоть слово обронит — того выставят в тот же час и без рекомендации. После такого его ни один порядочный хозяин не наймет. Молчат крепко, и я уж думал, напрасно людей там держу.

— Но?

— Но на прошлой неделе одного все-таки выставили. — Дик усмехнулся. — За пьянство. Формовщик из литейной второй раз явился на работу хмельным, хозяева терпеть не стали. А вечером он уже сидел в трактире возле ворот и рассказывал всякому, кто соглашался слушать, какие мерзавцы его прежние хозяева. Мой человек слушать согласился и поставил ему две пинты.

— Что он рассказал?

— Много чего, миледи. — Дик подался вперед и понизил голос, хотя в кабинете, кроме нас, никого не было. — Заказ у них на паровые машины. Только ставить их будут не на мануфактуре, не в шахте и не на мельнице, а на кораблях.

— На кораблях?

— Так он сказал. Машина, дескать, будет крутить колеса по бортам, а судно само пойдет без парусов, хоть против ветра. — Дик пожал плечами, явно давая понять, что за чужие россказни отвечать не намерен. — Я, признаться, решил, что малый заврался спьяну. Мыслимое ли дело.

— Мыслимое.

— Стало быть, правда?

— Правда.

Я поднялась и подошла к окну. По Кинг-стрит тащилась тележка угольщика. Мальчишка в подвязанном поверх рубахи мешке шел рядом и на каждой выбоине подпихивал колесо плечом. Обыкновенное лондонское утро: серое, ветреное, пахнущее сажей, лошадьми и мокрым камнем.

А в трехстах милях отсюда, в Бирмингеме, на мануфактуре, где мне отказали в одной-единственной машине, отливали чугун для того, что в моей прежней жизни называлось паровым флотом. Я знала, как это будет. Сначала неуклюжие речные посудины с колесами по бортам, потом буксиры, пассажирские суда, а затем и военные корабли.

— Что еще он говорил?

— Что заказ большой, миледи. И делают их не по обычному образцу, а особо: короче, ниже и куда тяжелее, будто машину надо куда-то втиснуть, а места там немного. — Дик поскреб подбородок. — И работу принимают не казенные господа, а приезжают свои люди, от заказчика. Каждый раз одни и те же.

— Имена?

— Пока нет.

— Узнайте.

Дик кивнул.

— Своим людям передай благодарность и по гинее сверх положенного. И пусть из Бирмингема не уезжают.

Когда за ним закрылась дверь, я вернулась к столу, но еще с четверть часа просидела над счетами, не видя в них ни единой цифры…

Финч явился к одиннадцати, с портфелем и с такой сосредоточенностью на лице, которая у него означала смесь хороших вестей с дурными.

Начал он с хороших. Участок у реки, третий из тех, за которые ручался Хейс, был куплен: бумаги подписаны, пошлина уплачена, старый пакгауз переходил ко мне вместе с причальной стенкой и правом прохода к воде.

— Владелец оказался сговорчивее, чем я ожидал, миледи. По его словам, соседние участки в последнее время переходят из рук в руки один за другим, и он предпочел продать, пока цены держатся.

— Соседние участки?

— Именно это и показалось мне примечательным. — Финч раскрыл портфель и вынул сложенный лист. — За последние полгода на том берегу сменили владельцев девять участков, два дока и три склада. И почти все оказалось в одних руках.

— Мистера Вэнса.

— Его, миледи. — Он помолчал, поправил очки и заговорил суше, как обычно сообщал о собственном промахе. — Здесь, боюсь, я должен принести вам извинения. Вашего поручения относительно заказа в Сохо я не исполнил.

— Об этом позаботились другие люди.

Финч моргнул. Однако расспрашивать не стал. За время службы у меня он превосходно выучился не проявлять любопытства к тому, чего ему знать не полагалось.

— В таком случае позвольте изложить то, что мне все же удалось узнать. Хотя получил я эти сведения совсем не