Цена перемен - Юлия Арниева

тем путем, на который рассчитывал. — Он перевернул лист. — Три дня назад я был в интендантстве по поводу наших накладных и встретил там мистера Бейтса. Он пребывал в дурном расположении духа и оттого сделался разговорчив сверх обыкновения.

— Что же его расстроило?

— Распродажа, миледи. После заключения мира Адмиралтейство избавляется от старых корпусов и выставляет их на торги. Одни идут на слом, другие покупают для переделки в торговые суда. Дело обычное, после войны так поступают всегда. Мистер Бейтс жаловался, что торги идут скверно: цены низкие, покупателей мало.

— Однако один покупатель все же нашелся.

— Совершенно верно. — Финч заглянул в заметки. — За одну только неделю он приобрел одиннадцать корпусов. Все крепкие, все одного разряда. И покупал, по словам мистера Бейтса, без бережливости: сразу называл такую цену, что прочие отступались.

— Мистер Финч, повторите мне слова Бейтса как можно точнее.

Поверенный посмотрел на меня с некоторым недоумением, но послушно уткнулся в записи.

— Он сказал: «Что за нужда покупать одиннадцать старых посудин, если каждую после того приходится ломать наполовину?» Я переспросил, и он объяснил, что переделка идет престранная. На торговом судне, говорит, прежде всего нужен вместительный трюм: каждый лишний фут грузового места приносит деньги. А здесь делают ровно обратное. Трюм режут, ставят поперечные переборки и добавляют железа в набор. Палубу тоже перебирают почти всю, подводя под нее лишние бимсы.

— Дальше.

— Дальше он говорил об орудийных портах. — Финч потер переносицу. — Когда старый военный корабль переделывают для торговли, лишние порты всегда закладывают. Здесь же их не трогают.

Он поднял голову и виновато развел руками.

— Простите, миледи. Я в морском деле не смыслю ровно ничего и передаю как слышал. Полагаю, всему этому имеется простое объяснение, известное каждому корабельщику.

— Объяснение есть.

В кабинете было тепло, в камине потрескивало, и за окном все так же скрипела тележка угольщика. Я сидела очень прямо и разглядывала чернильницу, а перед глазами у меня стояли чертежи, которые Радд раскладывал по всему полу чертежной, объясняя, почему под машину Уатта надо класть отдельный каменный фундамент.

Она весит десятки тонн. Она не лежит смирно, как тюки в трюме, а бьется днем и ночью, и каждый, кто ставил ее на мануфактуре, знает: слабое основание она разнесет за месяц. Переборки поперек трюма и железо в набор — это укрепление корпуса под тяжесть, которой он прежде не носил. Лишние бимсы под палубой — под груз, который стоит на месте и трясется.

Торговец берет с собой шесть или восемь орудий для острастки корсаров и не режет ради этого корпус. Одиннадцать перестроенных военных корпусов с укрепленным набором и новым нижним рядом портов — это не караван.

Оставшись одна, я долго сидела, не притрагиваясь к бумагам, вспоминая мокрый гравий, морось и герцога Кларенса, загибавшего пальцы: девять лет войны, долг, о котором министры говорят шепотом, налог на доход, два неурожайных года, флот, который нечем кормить. И его же слова про людей возле наследника, которые уже назначили следующего врага.

Люди, которых сегодня слушает принц, завтра садятся в министерские кресла. А тот, кто строит для них флот, садится туда вместе с ними…

Остаток дня я провела в кабинете, разбирая бумаги, которые с тем же успехом могла бы не разбирать вовсе. К пяти пришла Джейн напомнить, что пора одеваться: этим вечером нас ждали у Голдсмида, и леди Уилкс настоятельно советовала этим приглашением не пренебрегать…

Дом Голдсмида на Спринг-Гарденс сиял всеми окнами. У подъезда тянулась вереница экипажей; лакеи с факелами перекрикивались с кучерами, освобождая место для вновь прибывающих, а внутри оказалось столько народу, что первые полчаса мы продвигались по анфиладе едва ли быстрее, чем на прогулке по Сент-Джеймсскому парку в воскресенье.

Это не был бал и не был прием в старом смысле слова. Банкирский дом собрал под своей крышей тех, кто десять лет назад не сел бы за один стол: пэров и дельцов из Сити, министерских чиновников и корабельных страховщиков, вдовствующую герцогиню и господина, чье состояние было нажито на индиго. Мир перемешал их всех, и Голдсмид, умевший считать лучше многих, первым догадался, что теперь это одно общество.

В большой зале играл квартет, во второй гостиной стояли карточные столы, а между ними плыл гул, из которого то и дело выступали слова: Амьен, Париж, консоли, страховые премии, Ост-Индия.

Артур вел меня под руку, и перед нами расступались.

— Слышите? — заметил он вполголоса. — Ни одного слова о войне. Все говорят о деньгах. Так бывает ровно дважды: когда война кончилась и когда она вот-вот начнется, а знают об этом пока немногие.

Лорда Бентли я увидела у второго окна. Он мало переменился за эту зиму: то же холодное лицо, тот же безупречный черный сюртук, та же манера смотреть на человека, взвешивая, чего тот стоит. Но, заметив меня, он оставил собеседника и пошел навстречу сам, чем оказал мне честь, которой в этой зале не удостоился бы и министр.

— Леди Хавершем.

— Милорд.

— Признаться, я о вас справлялся. — Он поклонился Артуру. — Милорд, мое почтение. Я имел удовольствие вести дела с вашей супругой при обстоятельствах, в которых люди обыкновенно выказывают худшее, что в них есть. Она выказала лучшее.

— Мне это известно, — отозвался Артур. — Но благодарю.

Договорить нам не дали. Из толпы вынырнул плотный краснолицый господин с бокалом в руке.

— Бентли! Рассудите нас с Марчмонтом. Он уверяет, будто вест-индские бумаги сейчас в цене, а я говорю, что после мира сахар подешевеет и все это рухнет.

— Рухнет, — согласился Бентли равнодушно. — Только не оттого, что подешевеет сахар.

— Почему?

— Потому, Уилтон, что деньги оттуда уходят. Люди, державшие вест-индские бумаги, потихоньку их сбрасывают и перекладываются в иное. И, заметьте, не в консоли и не в землю.

— Во что же?

— В верфи и в железо. Причем охотнее всего берут то, что стоит на воде либо возле. Двое моих знакомых поручились по чужим обязательствам на суммы, которых я от них никак не ждал, и оба отвечали одинаково: дело верное, вложение оправдается года через два.

— Через два года! — фыркнул Уилтон. — За два года что угодно оправдается.

— Не что угодно. — Бентли поставил бокал на подоконник. — Верфь оправдывается либо когда растет торговля, либо когда начинается война. Торговля после мира вырастет,