Цена перемен - Юлия Арниева

class="p1">— Но запомните одну вещь, сэр: проигрывать следует достойно. Человек, который сердится за карточным столом, сообщает противнику куда больше, чем намеревался.

— А если очень обидно?

— Тогда особенно.

Эдмунд глубоко задумался над этим наставлением, насупился и потребовал еще одну партию. Ее он тоже проиграл, но на сей раз промолчал — только засопел так громко и выразительно, что его было слышно даже сквозь грохот колес и поскрипывание рессор.

После полудня карты, наконец, наскучили, и настал мой черед развлекать нашего маленького путешественника.

— Я вижу нечто, — объявила я, глядя в окно, — чего не видите вы. И начинается оно на «мэ».

— Мельница! — тут же выпалил Эдмунд.

— Нет.

— Мост! Мужик! Мешок!

— Ничего подобного.

Он перебрал все, что успевал заметить за окном кареты, извелся окончательно и, не выдержав, воззвал к деду. Артур лениво посмотрел наружу, на серую пелену дождя, затем перевел взгляд на меня.

— Морось, графиня.

Эдмунд возмущенно повернулся ко мне.

— Милорд жульничает!

— Милорд, вы наверняка играли в это прежде!

— Я играл в это, графиня, еще при короле Георге Втором, — с невозмутимым хладнокровием отозвался Артур, — и уверяю вас: уже тогда все жульничали совершенно одинаково.

Он удобнее устроился на подушках и прикрыл глаза.

— Ваш ход, сэр. Загадывайте.

Эдмунд задумчиво надул губы, загадал нечто на «ка» и через десять минут был уличен в том, что имел в виду карету, в которой мы сами сидели. Последовал долгий и жаркий спор о том, позволено ли загадывать предмет, внутри которого находишься. Артур с самым серьезным видом утверждал, что правила этого прямо не запрещают; я требовала признать подобный прием чистейшим мошенничеством; а Эдмунд, почувствовав неожиданную поддержку деда, защищал свою позицию с пылом начинающего барристера.

В конце концов решение вынесли в его пользу, но со строгой оговоркой: впредь подобные хитрости должны объявляться заранее.

Потом мы принялись за другую игру: один загадывал предмет, а остальные пытались добраться до ответа вопросами, на которые разрешалось отвечать только «да» или «нет». Затем отгадывали загадки, которые мистер Эймс задавал Эдмунду на уроках, а когда надоело и это, Артур принялся рассказывать о предках, чьи портреты украшали галерею Хавершем-холла.

Он привирал без всякого стыда: один из его прадедов к концу рассказа едва не спас Карла Второго, другой каким-то чудом оказался при Бленхейме сразу в трех местах, а третьему Артур приписал любовницу-француженку, существование которой, судя по блеску в его глазах, придумал только что.

Эдмунд все это слушал, приоткрыв рот от изумления.

К вечеру третьего дня за окнами кареты потянулись первые лондонские предместья. Эдмунд к тому времени уже крепко спал, привалившись к моему боку, и все еще сжимал в кулачке карту — валета, с боем выигранного у деда в последней партии.

Артур долго и молча смотрел на него, а затем произнес негромко:

— Знаете, Катрин, в чем главная беда с детьми? Они приучают к себе куда быстрее собак, а живут, как правило, гораздо дольше нас. В моем возрасте следовало бы быть осмотрительнее с привязанностями, но, как выяснилось, должной твердостью я не обладаю.

Я ничего не ответила, лишь поправила сползшее с плеча Эдмунда одеяло и крепче прижала его к себе.

За окнами тем временем редкие дома сменились сплошной застройкой, дорога заполнилась экипажами, телегами и всадниками. Чем ближе мы подъезжали к центру, тем гуще становился угольный чад и громче городской шум. После норфолкской тишины особенно резали слух крики уличных торговцев, скрежет окованных железом колес по мостовой, звон колоколов и брань возниц, застрявших на перекрестке у Холборна.

Эдмунд проснулся от шума, тут же прилип носом к прохладному стеклу и уже не отрывался от него до самой Кинг-стрит.

Вопросы посыпались один за другим.

Почему дым такой черный? Почему та женщина несет корзину прямо на голове? Куда едет столько карет? И почему у мальчика на углу совсем нет башмаков?

На последний вопрос я так и не сумела найти подходящего ответа.

Дом на Кинг-стрит встретил нас светом во всех окнах. Миссис Грант ждала на крыльце в своем неизменном темном платье, и по ее невозмутимому лицу невозможно было догадаться, что известие о нашем приезде она получила лишь накануне вечером.

— С благополучным прибытием, миледи. Милорд.

— Миссис Грант, я перед вами виновата, — проговорила я, переступая порог. — Оставить вам всего один день на приготовления было настоящим варварством.

— Полагаю, миледи, в следующий раз вы известите меня хотя бы за два дня, — ровным тоном отозвалась экономка. — Тогда дом будет готов совершенно, а не почти.

Она приняла у меня накидку, передала ее лакею и лишь после этого, выдержав свою обычную безукоризненную паузу, продолжила:

— Комнаты протоплены со вчерашнего вечера. Для его сиятельства приготовлена южная спальня. Для молодого джентльмена — комната рядом с вашей.

Артур оглядел холл, изогнутую лестницу, узкий проход к гостиной и лакея, принимавшего у него редингот.

— Тесновато, — заключил граф. — И превосходно. В моем доме на Сент-Джеймс-сквер сейчас впору хранить мясо, а чтобы привести его в состояние, пригодное для обитания, потребовалась бы по меньшей мере неделя. Здесь же тепло, уютно и до Сити куда ближе.

Следующие два часа ушли на обычные хлопоты. После трех дней в карете хотелось горячей воды, чистого белья и возможности, наконец, вытянуть ноги. Джейн разобрала мои сундуки, Питерс занялся Артуром, а Эдмунда, утомленного дорогой и лондонскими впечатлениями, вскоре уложили спать.

К столу мы с Артуром спустились вдвоем. Миссис Грант подала поздний обед в малой столовой, и впервые за несколько дней мне никуда не хотелось торопиться. Можно было спокойно допить кофе, не думая о том, сколько миль осталось до следующей остановки и успеем ли добраться туда засветло.

Впрочем, отдых оказался недолгим. Я едва поставила чашку на блюдце, когда из холла донеслись женские голоса и шелест юбок. Мадам Лефевр явилась точно в назначенный час и привезла с собой двух помощниц: одна несла папку с образцами, другая — коробки и свертки.

Выслушав меня, портниха сразу посерьезнела.

— Для представления ко двору, миледи?

— Да. Прием через неделю.

— Тогда я обязана вас предупредить, что для представления потребуется придворное платье, миледи. То, в чем сейчас появляются на балах и больших вечерах, решительно не годится. Придворные правила меняются куда медленнее моды.

— Насколько медленнее? — осторожно спросила я.

— Обручи обязательны, миледи.

Я решила, что ослышалась, и даже отставила