Дневник Дерека Драммона. История моей проклятой жизни - Кейтлин Эмилия Новак

хотелось кричать, держаться, когда все разваливалось, притворяться, что все в порядке, когда весь мир трещал по швам. Я смирился с одиночеством, с проклятием, с потерями, вечными похоронами собственной человечности. Но в этот раз я не был готов смиряться. Без нее я не хотел больше бороться, вставать на ноги, жить с раной внутри, которая никогда не заживает, учиться дышать. И я просил, умолял силы, управляющие миром из-за кулис: «Если вы забираете ее – заберите и меня. По-хорошему, по-тихому, просто выключите свет. Иначе… я сам уйду по-плохому. Мне не нужна жизнь, если с ней ее не делить. Не нужна ночь, если ее нет рядом».

Такого отчаяния я не испытывал никогда, даже в Ведьмину ночь, когда Маргарет произнесла проклятие и весь мой мир разлетелся на осколки. Тогда я кричал, злился, плакал от обреченности, но не падал в бездну, а сейчас упал.

Это была не просто боль. Меня переполнял страх потерять единственное, что было действительно мое – не на бумаге, а по праву сердца. Мне никогда не было страшно умереть. За полторы сотни лет я научился не держаться за жизнь. Но страх потерять Мэган – это уже другое измерение, коллапс всего живого.

И знаешь, дневник, в тот момент я сделал открытие: оказывается, вороны умеют плакать. Да, я сидел на полу и плакал настоящими солеными слезами. Они капали с моего клюва на ее лицо – лицо женщины, которая успела вдохнуть в меня больше жизни, чем все остальные за столетие. Наверное, до того дня я не осознавал до конца, насколько сильна моя любовь и насколько важно присутствие Мэган в моей жизни. С ней я вновь стал человеком. Смеялся, боялся, радовался – с ней я жил. И это «мы», хрупкое, упрямое, настоящее «мы», уже не делится на «я» и «она». В тот момент я понял, что смерть, явись она сейчас, не сможет нас разделить.

Не знаю, сколько времени провел я в мольбах и горестных мыслях: мне казалось – вечность, но, скорее всего, прошло около двадцати минут. Наконец я почувствовал, как внутренности мои охватил жар, кости захрустели, перья растаяли, и я стал человеком. Едва успел склониться над Мэган, как дверь с треском распахнулась, – на пороге стоял Ричард, а за ним – полицейские.

Зрелище, которое предстало перед ним, потрясло его не меньше, чем меня в тот роковой момент. Он остановился на пороге и, пошатнувшись, ухватился за стену, потом осел на маленькое канапе напротив Мэган, словно ноги отказались его держать. Его рука судорожно легла на грудь – очевидно, он подумал, что это я убил его дочь.

Я встал, попытался взять себя в руки. Щеки были мокрыми от слез. Все было как в тумане, как в фильме, героем которого ты никогда не хотел бы стать.

– Срочно… скорую… – начал я, но не успел закончить фразу, потому что за спиной раздались быстрые, уверенные шаги и команды. В дверях стояли парамедики, будто кто-то свыше, вняв моим мольбам, решил попытаться исправить ход событий.

Позже Ричард рассказал, что позвонил Мэган полчаса назад. Она ответила, но в какой-то момент он услышал странный стук, как будто телефон выскользнул из рук и упал, а следом – крик: «Ричард, помоги! То…» На этом все оборвалось. Он, охваченный паникой, сразу сорвался с места. Точно не зная, где Мэган может быть, позвонил в ресторан – там сказали, что она ушла домой. И он направился к нам. Уже в пути вызвал полицию и скорую – просто по наитию или по воле высших сил, которые в тот вечер, может быть, все же решили поиграть не на стороне смерти.

Один из полицейских аккуратно поднял с пола окровавленный нож. Томас выронил его, и это, быть может, спасло не только Мэган, но и меня. Отпечатки на рукоятке принадлежали ему, а не мне.

Я сказал полицейским, что зашел в квартиру буквально пару минут назад, а около дома заметил Томаса в окровавленной одежде. Окликнул его, не сразу поняв, в чем дело, но он, как ошпаренный, бросился бежать. Я поднялся, зашел – и увидел Мэган. В то же самое время наш сосед давал показания другому полицейскому. Он гулял с собакой, когда увидел парня, залитого кровью, выбегающего из дома.

Я не хочу вспоминать лицо Ричарда в тот момент – оно было перекошено от горя и ужаса. Он уронил голову в ладони, и плечи его задрожали в беззвучных рыданиях. Мир этого гордого мужчины, державшийся на силе, статусе и контроле, в одну секунду разрушился.

Позже выяснилось, что Томас был наркозависимым. Родители держали его дома после клиники – без доступа к деньгам, без телефона, без друзей. Типичная ошибка добропорядочной буржуазной семьи – думать, что зависимость лечится замками и розами под окнами. Однако он нашел способ достать дозу – неясно как, неясно у кого, но наркоманы всегда находят возможность. А на следующие дозы понадобились деньги. Родители их больше не давали. Осталась последняя надежда – богатая сестра. И он пришел – не за ней, за деньгами.

Я с трудом могу восстановить в памяти следующие часы – все слилось в какую-то серую, тягучую бесконечность: полиция, допрос, госпиталь, холодные коридоры, пластиковые стулья в зале ожидания, свет, который слишком ярок для такой темноты внутри.

Мэган увезли на операцию. Несколько часов – длинных, как моя жизнь, – мы с Ричардом сидели рядом, но не разговаривали, даже не смотрели друг на друга. Каждый был заперт в своей клетке боли и обращался к своему Богу: он – к тому, который, как он верит, все видит и прощает, я – к тому, кого, как мне кажется, не существует.

Когда, в конце концов, вышел врач, мы вскочили как по команде. Сердце мое забилось так, будто решило проложить себе дорогу наружу. Но как только я увидел выражение его лица – оно остановилось. Просто на мгновение перестало биться, потому что это было лицо человека, который приносит плохие вести, очень плохие.

– Операция была сложной, – сказал он, глядя куда-то сквозь нас. – Были задеты жизненно важные органы. Пациентка потеряла критически много крови.

Он делал паузы, каждая из которых была хуже пули.

– Мы сделали все возможное. Сейчас она в реанимации. Состояние – крайне тяжелое, критическое. Следующие часы будут показательными. Шансов у нее немного, но они есть.

Он посмотрел на нас так, как смотрят на людей, которых невозможно утешить.

– Крепитесь.

Развернулся и ушел, оставив нас в этой стерильной пустоте. А я стоял