Дневник Дерека Драммона. История моей проклятой жизни - Кейтлин Эмилия Новак

Март в Лондоне наконец вспомнил, что умеет быть теплым. Солнце, пусть еще и робкое, уже согревало улицы. Воздух наполнялся свежими ароматами возрождения природы и надеждой. День казался безмятежным. Слишком безмятежным, как будто специально созданным, чтобы обмануть.

Мэган с утра, как всегда, торопливо ушла на работу. А я поднялся над крышами Лондона, растворился в облаках и полетел по своим делам к парламенту. Информация, которую я собирался получить, должна была оказаться полезной. Тогда я и предположить не мог, что приближается беда – не спеша, но неумолимо.

Вечером у нас с Мэган был запланирован совместный ужин дома. Последнюю неделю мы постоянно куда-то ходили и возвращались лишь за полночь. Все это было прекрасно, но слишком бурно. Мы оба устали от суеты, пусть и добровольно выбранной, поэтому договорились побыть в спокойной, уютной обстановке: домашняя еда, тишина, вино, теплый плед и, может быть, немного разговоров о том, как хорошо иногда никуда не идти.

Я вернулся раньше, чем планировал. День прошел продуктивно – информация, ради которой я летал, была добыта и зафиксирована в памяти. До заката оставалось около часа, может, чуть меньше. Я хотел немного отдохнуть перед ужином и переварить то, что удалось узнать. Подлетел к окну в зале – традиционному для меня месту входа в квартиру. Оно было приоткрыто, но ожидаемых кулинарных ароматов я не почувствовал и понял, что что-то не так.

В комнате у шкафа, возле встроенного сейфа, стоял Томас, младший сын Ричарда. На лице – паника, граничащая с отчаянием. Он судорожно распихивал пачки денег – по карманам, за шиворот рубашки, в рукава. Я замер. Все внутри застыло, и даже сердце, кажется, на секунду забыло, как биться. Только я подумал: «Что, черт побери, происходит?» – как взгляд выхватил еще одну деталь – рубашка и руки Томаса были залиты кровью. И тогда, дневник, что-то оборвалось у меня внутри.

Не могу тебе передать, что именно я почувствовал. Это не был страх или гнев. В абсолютной тишине – такой, что на ее фоне даже сердце кажется чужим предметом, – в голове моей появилась мысль – одна-единственная, но зловещая. Томас, будто почувствовав угрозу, резко бросился прочь из комнаты, я метнулся за ним следом – сквозь зал, через дверной проем, вдоль коридора, который показался вдруг бесконечно длинным. И тут я увидел ее. Моя девочка лежала в прихожей на полу в огромной луже крови. Я не сразу понял, дышит ли она. Хотел кричать, но не мог. Хотел броситься к ней, но завис в воздухе, как заколдованный. Кровь во мне заледенела. Я смотрел – и не верил. Однажды я уже видел лицо с такой белизной – в Касл Мэл, когда обнаружил Маргарет мертвой. То же лицо, то же спокойствие в чертах и та же безнадежность. Лишь кровь, сочившаяся из раны в животе, была ярким контрастом этому пугающему белому цвету.

Я завис в проеме – ни мысли, ни дыхания, все внутри сжалось в комок. Оказавшись у выхода, Томас вдруг резко остановился и обернулся, инстинктивно, словно зверь, почувствовавший, что его жертва жива. Повинуясь возникшему в тот самый миг в его голове решению, он выхватил из-за пояса нож, чтобы нанести последний удар. Он хотел быть абсолютно уверен, что никто не расскажет о том, что произошло в этом доме.

Едва Томас занес руку, я стремительно бросился на него и стал вонзаться в его лицо, шею, руки. Я рвал его, как только мог, чувствуя, как раздираются ткани под моими ударами. Он визжал, отшатывался, прикрывался руками. Разум мой был практически отключен, осталась только ярость – слепая, животная, ледяная от ужаса и в то же время пылающая, как факел, и пульсирующая мысль: «Он хотел добить Мэган. Добить ее».

Клянусь тебе, дневник, всем, чем только могу поклясться: если бы в тот момент я был человеком – я бы разорвал его голыми руками без жалости и без пощады, пока не осталась бы одна тишина. И даже тогда – продолжал бы. Сожалею, что не смог этого сделать.

Томас не ожидал, что из ниоткуда на него так яростно набросится ворон. Сначала он попытался отбиваться, но нож выпал из его руки, звонко отлетев на пол, и истерзанный Томас в панике выбежал из двери и исчез. Я не погнался за ним, я бросился к Мэган. Крылья мешали, и я проклинал их. Проклинал все существование лорда-ворона, потому что я не мог зажать рану, не мог позвать на помощь, вызвать скорую, полицию, кого угодно. Мог только быть рядом.

Склонившись над Мэган, я прижался лбом к ее холодной, почти ледяной щеке и стал мысленно звать ее, пытался уловить, дышит ли моя любимая, жива ли она. Прижался к ее шее, пульс был – едва уловимый, как дрожь в листьях. И этого хватило, чтобы я не сошел с ума. Однако жизнь утекала из нее, как вода сквозь пальцы, тонкой, неумолимой струйкой, а я все никак не мог вернуться в человеческий облик, словно мир заморозил меня в этом нелепом, беспомощном состоянии.

Я прижимался к Мэган лбом, как будто мог вложить в этот контакт весь остаток своей души, всю силу, все, что у меня есть. Я начал молиться. Да, дневник, ты не ослышался. Я, Дерек Драммон, скептик и циник, отчаянно молился. Я просил всех – Бога, природу, случайность, карму, Вселенную, взывал к каждому святому, к каждой силе, что хоть раз касалась этого мира и имела власть над смертью, не забирать ее. Пусть боль достанется мне, но только пусть Мэган останется жива.

Рана была глубокой. Я видел, как вязко текла кровь. С такой потерей шансы были один на тысячу. Я мысленно умолял: «Мэган, не уходи. Я здесь, с тобой. Я не отпущу тебя». Время для меня перестало существовать. Казалось, я растворился в вечности и проживаю вторую жизнь без Мэган. И эта жизнь пуста, словно грудная клетка без сердца. И я стал вопрошать, обращаясь к мирозданию: «Почему именно тогда, когда я впервые за свои сто сорок семь лет стал счастливым, обретя любовь, вы отнимаете ее? За что вы ненавидите меня так сильно, заставляя платить такой высокой ценой?»

За полтора века жизни – девять месяцев счастья. Девять месяцев против ста двадцати лет пустоты. Я бесконечно задавался вопросом: отчего такая несправедливость? Внутри меня полыхал ад, терзая душу страшными пытками.

Я многое пережил. Научился молчать, когда