Волк и корона крови - Элизабет Мэй

Сделав глубокий вдох, выхожу и оказываюсь лицом к Клинку.

— Отведи меня к Алексиосу.

Он медленно поворачивает голову. Тяжесть обсидианового взгляда сдирает с меня кожу заживо, требуется каждый ошметок самообладания, чтобы не отвести глаза. Его взгляд цепляется за метку, мерцающую на запястье.

Ничего. Ни слова. Только эти глаза, ввинчивающиеся в меня. Затем…

Рябь в воздухе, внезапное сокрушительное давление.

И он у меня в голове.

Кричу, когда его сила разрывает насквозь. Никакой мягкости, никакой осторожности — он врывается в мой разум, обнажая слой за слоем. Все мысли обнажены для его безжалостного изучения.

Он находит место, где храню воспоминания об Эвандере — каждое прикосновение, каждый поцелуй, каждый миг, что мы разделили в темноте.

Руки Эвандера на моем теле.

Его рот на моей коже.

Голос в моем ухе.

Всё мое глупое, отчаянное, безнадежное желание.

Колени жестко вбиваются в землю, но я почти не чувствую этого. Линии разлома паутиной расходятся по психике. Виски пульсируют от подавляющего напора магии, разливающейся по мне волна за волной, грозящей разорвать на части.

— Прекрати, — выдыхаю я. — Пожалуйста!

И, чудо, он отступает, оставляя меня дрожать. Заваливаюсь вперед, пытаясь вспомнить, как работают легкие.

Почему тебе больно? — голос Эвандера. Так сосредоточен на мне, даже когда ошейник Вечного душит его.

Стена здесь не просто так, помнишь?

Клинок нависает надо мной с протянутой рукой в перчатке. Никакого тепла в прекрасном лице — лишь невысказанная угроза того, что случится, если я откажусь.

Желчь покрывает корень языка, но я хватаю его ладонь и позволяю вздернуть меня на ноги. Он прижимает меня к своей груди, будто ничего не вешу. Тени вокруг нас извиваются и тянутся, формируя те крылья, что на самом деле вовсе и не являются ими — лишь тьма, которой придана форма, — и затем мы в воздухе.

Касаемся земли на прогалине минутами позже.

Резкий вздох покидает меня, когда вижу Эвандера. Он стоит на коленях в центре поляны, пропитанный таким количеством крови, что едва вижу кожу. Его плоть сращивает остатки серьезных ранений обратно.

Его голова вскидывается.

Бриони.

В моем имени столько агонии, но я запираю свои стены, пока не остается лишь рев пульса, и заставляю себя посмотреть на него.

Алексиос. Бог Бурь.

Там, в Вартене, я выросла под нависающим присутствием его каменного изваяния каждый раз, когда проливала свою кровь на алтаре. Но та икона — детское неуклюжее подражание по сравнению с божеством, стоящим передо мной.

Он — как сила притяжения, грозящая поглотить всё на своем пути. Его крылья ослепительны в черном и красном, а глаза — насыщенного, светящегося алого цвета. Металлическая заколка удерживает черные волосы до плеч, убирая их от лица. Ищу хоть какой-то изъян в этих изящных чертах, в воинском телосложении, которое ничуть не уступает силе Эвандера, но не нахожу ничего. Он прекрасен. Даже дух захватывает.

— Не смей, — рычит Эвандер. — Какую бы героическую чушь ты ни собиралась…

Алексиос даже не смотрит в его сторону. Просто щелкает пальцами, будто отмахиваясь от мухи, и слова Эвандера умирают во влажном бульканье. Свежая кровь льется через губы.

Впиваюсь ногтями в ладони.

— Прекрати.

Вечный Астерии обращает горящие глаза на меня.

— Как минимум, должен восхититься твоей дерзостью, — он скрещивает руки на груди. Рукава рубашки закатаны, открывая темные татуировки в виде струящейся вязи на предплечьях, — Почти впечатляет, как основательно тебе удалось расшатать естественный порядок вещей.

Мои руки дрожат.

— Вы имеете в виду то, как перевернули мою жизнь? Сорвали защиту по прихоти?

— Когда твои маленькие фанатики покинули мой храм ради твоих ворот, они повредили Покров почти безвозвратно, — красные глаза сужаются, будто он представляет все те изобретательные способы, какими мог бы заставить меня страдать. — А теперь ты превратила моего Исполнителя в свою комнатную собачку.

— Они не были «моими» кем бы то ни было, — огрызаюсь я. — Может, если бы Вы не были отсутствующим божеством, а мой дядя выполнял свою работу как правитель, им не пришлось бы так отчаянно нуждаться в ком-то, кому не плевать.

Что-то темное мелькает на его лице. Задела за живое.

— Тогда сосредоточимся на том, что ты сделала, девочка. Убила Якорь под моей защитой. Даже в вашем мире это имеет последствия, — он обходит меня кругом, массивные крылья подрагивают. Татуировки на руках пульсируют красным. — Давай кое-что проясним. Быть Избранной Волка, возможно, и спасет твою жизнь, но не спасет его. Ту стену, что он построил, чтобы оградить тебя от своей боли? Разрушу ее, пока не прочувствуешь всё, что я с ним сделаю. Человек может пересмотреть свой выбор после того, как почувствует, как с его пары сдирают кожу заживо.

Внезапно становится трудно дышать, словно в грудь вонзили нож, пока образы затапливают разум: Эвандера пытают. Сдирают кожу. Обескровливают. Из-за меня.

Заталкиваю чувства поглубже.

— Чего Вы от меня хотите?

Одна темная бровь выгибается.

— Хочу? — низкий, жестокий смех. — О, Принцесса. Здесь дело не в «хочу». Волк вырезал моих Отмеченных в Хеллевиге, и Якорь был убит против моей воли. Соглашения требуют платы кровью. Вопрос лишь в том, чьей — твоей или его.

Урон, который может вынести Вечный, немыслим. Невыносим. Эвандер мог бы терпеть столетия боли, если бы Алексиос захотел.

— Он сделал это ради меня, — говорю я. — Приму его наказание. Всё.

Эвандер бьется о невидимые путы.

— Не…

Алексиос снова щелкает пальцами, и невидимый хлест силы обвивается вокруг горла Эвандера. Свежая кровь льется из носа и стекает по губам. Несмотря на боль, его глаза не отпускают мои — мольба, смешанная со знакомой яростью.

Безрассудное ты создание.

Его рык врезается в стены, которые я возвела в своем разуме.

Отказываюсь впустить его. Не сейчас. Если почувствую то, что чувствует он, — распадусь.

— Назовите цену.

Алексиос изучает меня — столь же непостижимый, как статуи в великом храме.

— Чем ты пожертвуешь ради него, Принцесса? Где твой предел прочности? Немного боли? Или, может, много? — он наклоняется достаточно близко, — чувствую дыхание на своей щеке. — Ты готова умереть за это?

Тишина растягивается. Чувствую на себе холодный взгляд Бастьена — оценивающий. Выжидающий, когда сломаюсь.

— Я сделаю всё, что угодно, — твердо говорю я. — Всё.

— Хм. У твоей семьи репутация — говорить одно, а делать другое. Поэтому, когда Амальтея Девалиант приползла ко мне, умоляя о пощаде в разгар войны, я велел ей продемонстрировать свою искренность. Окажу тебе ту же любезность. Три испытания, чтобы доказать твою убежденность. Пройди